Вот вам два человека, вполне современных, образованных, оригинальных, вооруженных всеми средствами лирики. Почему же они не умеют совладать с этой чудесной лирой, освященной веками? Очевидно, потому, что волшебный инструмент не может передать и выразить их душевной сущности. Скажут: "А быть может, в их натуре нет настоящей поэзии, это люди книжные, болезненные, ненатуральные". А мы, все прочие современные люди, разве не такие же? Вот в этом-то и главный узел вопроса.
IV
Известно, что Тургенев вполне отрицал Некрасова, как поэта; известно также, что он предсказывал в будущем нарождение "натур полезных", но сомневался в появлении "натур пленительных". Недаром в некрологах, посвященных Тютчеву и Алексею Толстому, Тургенев чуть не слагал реквием русской лирике... Едва ли, в глубине души, он еще верил в ее возрождение.
Отец B.C. Соловьева говорил, что человечество сделалось "больным стариком". Действительно, мы не имеем никакого цельного жизненного миросозерцания. Победы в области естествознания, ознаменовавшие середину века, не обошлись без горькой расплаты. Огюст Конт, Бокль, Гартман, Бюхнер, Молешотт, Геккель, Спенсер, Дарвин, химия, бактериология -- куда там после всего этого до пресловутой "души человеческой"?! Между тем романтики имели эту душу. В ответ на тайны мира они высказывали тайны своей великой души -- и эти две силы боролись почти как равные. Поэты того времени пели, как птицы, в соответствии с глубокой гармонией мира. Но теперь уже немыслимо вернуться к их душевному строю. Вселенная слишком притиснула человека неотразимою мощью своей цветущей и грозной материи... Виктор Гюго, доживший до этой новой эры позитивизма, отозвался на нее презрительным стихом, однако же -- не без смутной тревоги:
"Да, я верил, не спуская глаз с наших предков, что человек с гордостью доказал существование своей души. И вот в настоящую минуту, когда немец провозглашает целью существования нуль и говорит мне: "Да здравствует ничтожество!" -- я, признаюсь, слушаю его, разинув рот. И когда важный англичанин, корректный, щегольски одетый, в превосходном белье, говорит мне: "Бог создал тебя человеком, а я тебя делаю обезьяной; постарайся теперь сделаться достойным этой милости!" -- подобное повышение заставляет меня невольно призадуматься"*.
{* Qui, je croyais, les yeux fixés sur nos ayeux,
Que l'homme avait prouvé superbement son âme.
Aussi, lorsqu'à cette heure un Allemand proclame
Zéro, pour but final, et me dit: O, néant,
Salut! -- j'en fais ici l'aveu, je suis béant;