-- Я въ былъ ночномъ караулѣ, такъ разсказывалъ онъ,-- было, должно быть, около одинадцати часовъ, когда я увидалъ на бакѣ двухъ человѣкъ. Они, повидимому, сильно спорили и я сразу узналъ обоихъ но голосу -- покойнаго и арестанта. Я стоялъ за парусомъ, они не могли меня видѣть, но отъ меня не ушло ни одно изъ ихъ движеній. Споръ продолжался только нѣсколько минутъ. Вдругъ арестантъ вынулъ мѣдную скобу у себя изъ кармана, ударилъ ею покойнаго но головѣ такъ, что тотъ зашатался и упалъ, потащилъ его къ краю и бросилъ за бортъ. Я былъ такъ испуганъ, что нескоро могъ опомниться; тутъ пришелъ, крадучись, мой товарищъ, другой свидѣтель, и посовѣтовалъ мнѣ ничего не говорить объ этомъ. Онъ полагалъ, что мы можемъ современемъ извлечь для себя изъ этого пользу, тогда какъ, разсказавъ это, мы будемъ принуждены, когда пристанемъ къ берегу, являться въ судъ въ качествѣ свидѣтелей -- и насъ пожалуй задержатъ въ Нью-Іоркѣ вплоть до окончанія дѣла; оно можетъ длиться долго, а это, пожалуй, лишитъ насъ заработка; я согласился съ этимъ и молчалъ. Но разсудивъ хорошенько, мы рѣшились ничего не говорить объ этомъ и арестанту, хотя было и рѣшили, что онъ долженъ заплатить намъ за наше молчаніе.-- Вотъ все, больше этого я ничего не могу сказать.
Мой защитникъ всталъ. Онъ спросилъ свидѣтеля, не по одному ли только звуку голоса рѣшилъ онъ, что это былъ я.
-- Нѣтъ, я видѣлъ его и въ лицо; въ это время взошелъ мѣсяцъ и облилъ свѣтомъ весь бакъ, возразилъ свидѣтель.-- Мѣсяцъ свѣтилъ такъ ярко, что нельзя было ошибиться.
Его отпустили, а вмѣсто него призвали его товарища, рыжеволосаго человѣка съ блѣднымъ лицомъ, маленькими свиными глазками, бѣлыми рѣсницами и однимъ изъ тѣхъ некрасивыхъ носовъ, которые какъ будто бы разсѣчены на кончикѣ какимъ-то острымъ инструментомъ.
-- Я сидѣлъ, расказывалъ онъ,-- на выдающейся части бака. Матросы спали; не спали только мы двое: я и мой товарищъ. Тутъ я увидѣлъ, какъ на бакъ иришолъ покойный вмѣстѣ съ арестантомъ; они сильно спорили по поводу ссоры, которая произошла между ними за нѣсколько часовъ передъ этимъ. Я увидѣлъ, какъ арестантъ взмахнулъ мѣдной скобой, ударилъ ею Пигера по головѣ и бросилъ его, когда онъ зашатался, за бортъ. Я слышалъ, какъ онъ упалъ, слышалъ плескъ разступившихся волнъ -- и такъ испугался, что не могъ издать никакого звука. Опомнившись нѣсколько, я подползъ но тихоньку къ моему товарищу, который былъ испуганъ не меньше моего, и мы сговорились молчать. Какое намъ было дѣло до Пигера!
-- Предлагали ли вы вашему товарищу продать современемъ ваше молчаніе за хорошія деньги? спросилъ мой защитникъ.
-- Да, вѣдь я уже говорилъ вамъ, что Пигеръ былъ для насъ совершенно посторонній человѣкъ.
-- Не чувствовали ли вы, что вы были обязаны объявить объ этомъ въ судъ?
-- Это зачѣмъ? Да еслибъ мы хоть только заикнулись объ этомъ, то капитанъ не спускалъ бы съ насъ глазъ до самаго окончанія переѣзда, а по выходѣ на берегъ насъ принудили бы оставаться гдѣ нибудь вблизи судебнаго мѣста, вмѣсто того чтобы гулять на свободѣ а потомъ отправиться въ Техасъ,-- и за все это намъ давали бы много-много что по одному доллару въ день. Нѣтъ, если кто нуждается въ моихъ показаніяхъ передъ судомъ, то пусть заплатитъ за нихъ приличную цѣну.
-- Говорили вы кому нибудь въ теченіи всѣхъ этихъ лѣтъ объ этомъ происшествіи?