(переводъ съ англійскаго).

Тотъ, кто читалъ романы Купера изъ индѣйскаго быта -- а какой сколько-нибудь образованный человѣкъ не читалъ ихъ?-- и только изъ нихъ почерпнулъ свои понятія о характерѣ американскихъ дикарей, питаетъ о нихъ представленіе, исполненное, поэтической и романической прелести, но увы, лишенное всякаго дѣйствительнаго основанія. Вотъ почему я позволяю себѣ предать гласности слѣдующій эпизодъ изъ моей жизни.

Въ 1862 году я былъ учителемъ въ Нью-Ульмѣ, въ штатѣ Миннесота,-- городкѣ, трагическая участь котораго слишкомъ извѣстна, чтобы я сталъ о ней распространяться. Вслѣдствіе близости стоянки Сіу, я естественно имѣлъ случай основательно изучить характеръ и особенности этого индѣйскаго племени, и воспользовался этимъ случаемъ, хотя черезъ то лишился многихъ красивыхъ иллюзій. Почти каждый день индѣйцы проходили мимо моей двери -- и не разъ доводила меня до ужаснѣйшаго гнѣва равнодушная грубость въ обращеніи гордыхъ воиновъ съ ихъ несчастными женами -- squaw (скуо). То онѣ тащили на спинѣ сто фунтовъ муки съ нѣсколькими папузами (младенцами), то жена съ такимъ же грузомъ шла рядомъ съ лошадью, на которой ѣхалъ благородной супругъ ея, горделиво пріосанясь съ однимъ ружьемъ на плечѣ. Сегодня я удивлялся страшной грязи, въ которой эти люди утопали, завтра изумлялся ихъ неразборчивости на пищу. Старую корову, которая околѣла у моего сосѣда, утащили на лошади -- и пожрали вмѣстѣ съ неочищенными внутренностями (прибавляю, что я формально ничего не преувеличиваю). На охотѣ я однажды напалъ на компанію Сіу: они варили въ желѣзномъ котлѣ множество утокъ, гусей и степныхъ куръ, на половину ощипанныхъ, со всѣми внутренностями, и послѣ съ завиднымъ аппетитомъ поглотили этотъ ужинъ; въ видѣ десссерта они прибавили къ нему нѣсколько дюжинъ яицъ, которыя они набрали изъ гнѣздъ водяныхъ птицъ, и въ которыхъ находилися птенцы въ разныхъ степеняхъ развитія. Весело было бы глядѣть, съ какимъ наслажденіемъ уписывались это кушанье, если бы мысль о составѣ его не возбуждала невольно тошноту.

Впрочемъ, я вовсе не намѣренъ ограничиться одними общими замѣчаніями. Я напротивъ имѣю въ виду одну весьма типичную личность, обрисованіемъ которой надѣюсь достигнуть моей цѣли -- разоблаченія истины. За симъ ввожу ее безъ дальнѣйшихъ предисловій дѣйствующимъ лицомъ.

Однажды, во время классовъ, въ дверяхъ школы, къ великому увеселенію дѣтей, явился индѣецъ исполинскаго роста. На немъ была пестрая шерстяная рубаха, кожаные штаны и индѣйская обувь -- мокассины. За плечами у него висѣло, въ видѣ плаща, грязное шерстяное одѣяло, а на правой рукѣ покоилось неизбѣжное двуствольное ружье. Онъ привѣтствовалъ меня граціознымъ движеніемъ руки и какими-то гортанными звуками, которыхъ я къ сожалѣнію не понялъ, такъ какъ, съ одной стороны, я недавно еще только пріѣхалъ, а съ другой -- не имѣлъ ни малѣйшаго желанія изучать этотъ варварскій жаргонъ. Чтобы избавить дѣтей отъ лишняго соблазна, а увелъ моего дикаго гостя на дворъ и по англійски спросилъ, чего онъ желаетъ. Но если я пренебрегъ его языкомъ, то и онъ съ своей стороны оказалъ англійскому языку не менѣе радикальное презрѣніе. Онъ съ достоинствомъ покачалъ головою и опять заладилъ свои гортанные звуки, а а вторично попыталъ дѣйствіе англійскаго языка. Мы могли бы не трудиться: спустя четверть часа мы ни мало еще не просвѣтили другъ друга. Наконецъ индѣйцу пришла счастливая мысль: онъ началъ объясняться знаками -- а я тотчасъ же сталъ понимать его. Сначала онъ досталъ изъ-за пазухи засаленную, измятую и по складкамъ сильно-поврежденную бумагу, и подалъ мнѣ ее съ предосторожностями и гримасами, безъ сомнѣнія долженствовавшими свидѣтельствовать о важности документа. Я развернулъ бумагу и прочелъ слѣдующія строки на англійскомъ языкѣ.

"Симъ каждому дается знать, что податель сего, Томаг о, есть великій и знаменитый вождь. Онъ былъ нѣкогда храбръ на военномъ пути и мудръ въ совѣтѣ, но теперь старъ и дряхлъ. Сто весенъ уже надъ нимъ пронеслось и снѣгъ столькихъ же зимъ убѣлилъ его голову. Томаг о всегда былъ другомъ бѣлыхъ. Никогда бѣлый человѣкъ не уходилъ отъ его двери голоднымъ, и не покидалъ его ложа усталый. Бѣлый! нынѣ Томаг о старъ -- отплати же ему и не потерпи, чтобы онъ алкалъ или жаждалъ, или чтобы холодный зимній вѣтръ обдувалъ его непокрытое тѣло. Бѣлый! да не будетъ великій вождь Томаг о оставленъ твоей благотворительностью!"

Слѣдовала подпись какого-то правительственнаго агента, имени котораго не припомню. Прочитавъ бумагу, я еще разъ пообстоятелыіѣе оглядѣлъ моего гостя. Это былъ человѣкъ въ самомъ цвѣтѣ лѣтъ -- никакъ не болѣе сорока -- а законному владѣльцу документа слѣдовало быть столѣтнимъ старпомъ. Не умеръ-ли онъ? Не унаслѣдовалъ-ли отъ него этотъ индѣецъ просительное письмо, какъ въ Европѣ наслѣдуются дворянскія грамоты и другія лестныя и полезныя вещи? До этого не трудно было добраться. Я указалъ на письмо и произнесъ, вопросительно глядя на индѣйца, слово: "Томаго"? Едва я это сдѣлалъ, глаза дикаря засвѣтились; онъ словно выросъ, возвысился -- и гордо ткнувъ себя въ грудь пальцемъ, напыщенно повторялъ "Томаго"!

-- Э! да ты, я вижу, плутъ изрядный!.. подумалъ я про себя:-- прехладнокровно присвоиваешь себѣ чужія заслуги. Только что же тутъ собственно значитъ этотъ документъ? Что ты просишь милостыни, основываясь на добродѣтеляхъ своего предка?

Я досталъ изъ кармана четверть доллара и подалъ его самозванцу. Жадность, съ которою онъ схватилъ монету, сначала заставила меня подумать, что я не ошибся въ моей догадкѣ; но такъ какъ онъ не уходилъ и продолжалъ жестикулировать, я скоро понялъ, что онъ вѣроятно для того только принялъ это пожертвованіе, чтобы меня не оскорбить отказомъ, но что главная просьба его все еще не понята мною. Онъ не переставалъ показывать на бумагу, и отъ усердія дополнялъ свои гримасы тѣми же гортанными звуками. Я думалъ-думалъ, наконецъ ветхое состояніе письма навело меня на мысль, что можетъ-быть онъ желаетъ получить копію съ него. Я поэтому досталъ изъ кармана бумагу и карандашъ, и пантомимой показалъ будто пишу. Но лицу его мгновенно мелькнулъ лучъ пониманія, и онъ началъ кивать головой съ такимъ усердіемъ, которое, по настоящему, не приличествовало достоинству вождя.

-- Болванъ! пробормоталъ я сквозь зубы:-- если въ этомъ дѣло, чего же ты пантомимой не показалъ, что надо писать?