Впрочемъ, тотчасъ затѣмъ я внутренно извинился передъ нимъ, такъ какъ легко было сообразить, что достопочтенный г. Томаг о могъ имѣть лишь самое неясное понятіе объ этомъ искусствѣ.
Теперь, когда я узналъ наконецъ, чего нужно было моему пріятелю, остальное не представляло затрудненія. Такъ какъ мнѣ въ эту минуту было некогда, притомъ мнѣ хотѣлось оставить индѣйца въ нѣкоторой неизвѣстности насчетъ важности и трудности требуемой услуги, то я далъ ему понять, чтобы онъ вечеромъ зашелъ еще разъ. Я это легко объяснилъ ему, указывая на солнце и потомъ описывая пальцемъ кругъ по направленію къ западному горизонту. Онъ понятливо закивалъ и удалился, повторивъ изящный жестъ, которымъ привѣтствовалъ меня входя.
По окончаніи классовъ, я не откладывая принялся за работу,-- а когда дикій воинъ вернулся вечеромъ, я вручилъ ему мое произведеніе. Онъ въ третій разъ сдѣлалъ тотъ же жестъ, на этотъ разъ вѣроятно желая выразить мнѣ свою благодарность,-- и уже собирался уходить, какъ вдругъ я вспомнилъ, что подлинникъ письма все еще у меня въ карманѣ. Я вынулъ его и подалъ ему. Почтенный Томаг о принялъ его, кивая, и съ довольнымъ видомъ разорвалъ на мелкіе кусочки. Это меня сначала удивило, но подумавъ, я сообразилъ, что въ сущности расчетъ его вѣренъ. Есть товары, цѣнность которыхъ соразмѣрна ихъ рѣдкости: если бы золото валялось на дорогѣ, оно перестало бы быть предметомъ общихъ желаніи,-- и если бы англійскихъ лордовъ было больше чѣмъ крестьянъ, крестьяне уже не хотѣли бы съ ними мѣняться званіемъ. Нѣтъ! Томаг о ІІ-му не приходилось допускать существованія своего драгоцѣннаго письма въ двухъ экземплярахъ.
Лѣто прошло, и наступила осень. Въ октябрѣ почтенный Томаг о вторично посѣтилъ меня;безъ всякихъ вступленій, онъ опять подалъ мнѣ просительное письмо, печальное состояніе котораго дѣйствительно указывало на неоходимость новой реставраціи. Я немедля согласился на его просьбу -- и вечеромъ онъ удалился съ новой копіей, написанной на этотъ разъ на самой крѣпкой бумагѣ, какую я только могъ достать. Эту мѣру предосторожности я принялъ отчасти въ интересахъ моего довѣрителя, отчасти въ моихъ собственныхъ, такъ какъ я не могу сказать, чтобы перспектива сдѣлаться безсмѣннымъ секретаремъ его свѣтлости -- внушала мнѣ особенное удовольствіе. Я не ошибся въ расчетѣ. Томаг о цѣлыхъ четыре мѣсяца ко мнѣ не показывался. Когда же онъ явился, то уже не одинъ, а въ сопровожденіи парня лѣтъ двадцати, отличавшагося непомѣрнымъ безобразіемъ и красными воспаленными глазами. Холодъ стоялъ жестокій, и потому я пригласилъ ихъ войдти къ намъ погрѣться. Жена моя, сильно боявшаяся индѣйцевъ, смотрѣла на эту парочку съ нескрываемымъ испугомъ, между тѣмъ какъ во взглядахъ дѣтей моихъ преобладало любопытство. Индѣйцы дрожали отъ холода и прижимались къ печкѣ, чтобы благотворнымъ тепломъ ея оживить свои окостенѣлые члены.
-- Much cold (много холодно), сказалъ Томаго женѣ моей съ гримасой; жена ограничилась тѣмъ, что признала эта неопровержимую истину кивкомъ головы.
-- Папузъ! продолжалъ индѣецъ, указывая на двадцатилѣтняго "младенца". Я засмѣялся, но жена моя опять только кивнула головой.
-- Папузъ much hungry (много голоденъ)! увѣрялъ Томаго жену.
Тутъ я счелъ за лучшее вмѣшаться и сказалъ ей:
-- Ты бы лучше что-нибудь говорила, чѣмъ головой кивать, душа моя. Разговора они не понимаютъ, а киванье понимаютъ и, что еще хуже, принимаютъ непремѣнно за знакъ согласія.
-- Папузъ much hungry! повторилъ Томаго, но не получилъ отвѣта.