Я засмѣялся -- и, не смотря на страхъ, жена моя тоже засмѣялась. Въ этомъ не было ничего опаснаго, но она опять кивнула, а это напротивъ было весьма опасно. Она бѣдная еще не имѣла понятія о прожорливости этихъ краснокожихъ. Ободренный Томаго продолжалъ:
-- Томаго much hungry, о-o-oh!..
При этомъ онъ пальцемъ показывалъ сперва на собственный ротъ, потомъ на кухонный столъ, на которомъ еще видны были слѣды обѣда.
-- Ну вотъ, добилась! сказалъ я.-- Если эти милые гости съѣдятъ у насъ все до чиста, можешь сама себя поблагодарить -- я умываю руки.
Жена моя, разумѣется, поняла шутку; но изъ послѣдующихъ затѣмъ приготовленій ея къ угощенію нашихъ гостей, я замѣтилъ, что успѣлъ внушить ей высокое мнѣніе о ихъ пищеварительныхъ способностяхъ. Котелъ, въ которомъ мы кипятили воду для кофе, она налила до самого края, и мельница работала два раза для доставленія достаточной порціи горячаго напитка. Впрочемъ, такъ какъ жена вмѣсто настоящаго кофе взяла жареный ячмень, то эта расточительность еще не грозила раззореніемъ нашимъ запасамъ. Когда кофе былъ готовъ, жена положила на столъ шестифунтовой хлѣбъ и огромный кусокъ вареной говядины; затѣмъ послѣдовало приглашеніе гостямъ сѣсть къ столу. Они не заставили себя просить, и заняли мѣста; мы же приняли наблюдательную позицію -- и являлись дѣйствующими лицами только тогда, когда надо было наполнять опорожненныя чашки или возобновлять запасы хлѣба, масла и мяса.
За исчезновеніемъ перваго груза -- жена моя слѣдила сравнительно хладнокровно; но когда огромный кофейникъ опустѣлъ, а шестифунтовый хлѣбъ съ мясомъ и разными мелочами исчезли, и Томаго повторилъ свое стереотипное "Папузъ much hungry"! съ такимъ невиннымъ видомъ, какъ будто они съ недѣлю въ глаза не видали ничего съѣстнаго,-- ее, не смотря на холодъ, бросило въ легкую испарину. Да не подумаютъ, что этотъ феноменъ былъ вызванъ сожалѣніемъ о погибающей провизіи -- нѣтъ! жена моя далека отъ столь эгоистическихъ мыслей,-- это было больше отъ удивленія такимъ невѣроятнымъ подвигамъ, и удивленіе это постепенно переходило въ нѣкоторый ужасъ. Въ теченіе одного часа, столъ и кофейникъ три раза пустѣли и опять наполнялись -- и все еще раздавался боевой кличъ Томаго: "Папузъ much hungry"! Кончилось тѣмъ, что я обоихъ столкнулъ съ лѣстницы, не безъ энергіи, невольно восклицая: "вы безстыдники, обжоры"! Старый оскалился и безъ сопротивленія ушелъ съ "младенцемъ".
Послѣдній визитъ Томаго, въ видахъ возобновленія письма, я получилъ въ маѣ или іюнѣ; но за нимъ вѣрно послѣдовало бы еще много другихъ, если бы вспыхнувшее тогда ужасное возстаніе индѣйцевъ не прервало всѣ мирныя сношенія между бѣлыми и краснокожими. Да не боятся читатели, что я стану надоѣдать имъ исчисленіемъ уже извѣстныхъ событій. Возстаніе Сіу 13 августа 1862 года -- перешло въ область современной исторіи, и восьмидневная осада Нью-Ульма составляетъ слишкомъ выдающійся эпизодъ этой ужаснѣйшей изъ всѣхъ индѣйскихъ войнъ, чтобы читатель могъ быть съ нею незнакомъ. Я упомяну лишь о томъ, что непосредственно относится къ моему разсказу.
Утро 19 августа останется навѣки для меня незабвенно. Я опять сидѣлъ въ классной и занимался съ дѣтьми, какъ вдругъ шерифъ городка вошелъ и знакомъ отозвалъ меня. Къ ужасу моему я узналъ отъ него, что Сіу поднялись и совершили безчеловѣчнѣйшія здодѣнія въ фортѣ, помѣщающемся къ западу отъ насъ. Шерифъ въ тоже время выразилъ опасеніе, что компанія горожанъ, отправившаяся въ это же утро по окрестностямъ съ музыкой и флагами (съ цѣлью набрать волонтеровъ и этимъ избавить край отъ рекрутскаго набора), попала въ руки дикарямъ. Впослѣдствіи оказалось, что его опасеніе было основательно. Первая изъ двухъ повозокъ попала въ засаду, и изъ шести сѣдоковъ только одинъ спасся отъ пуль краснокожихъ. Вторая повозка, предостереженная этой катастрофой, разумѣется повернула оглобли -- и со всевозможной поспѣшностью воротилась въ городъ съ ужасной вѣстью. По дорогѣ конечно предваряли попадавшихся фермеровъ, и страшная новость мигомъ полетѣла во всѣ стороны. Слѣдствіемъ того было, что началось въ полномъ смыслѣ переселеніе въ городъ и что въ центрѣ его собралась огромная масса народу. Я самъ, съ плачущими женой и дѣтьми, покинулъ школьный домъ, расположенный у самаго края города, и потому слишкомъ небезопасный,-- и отвелъ свое семейство въ кирпичный домъ, въ которомъ помѣщалось окружное присутственное мѣсто. Самъ же я взялъ свое двуствольное ружье и примкнулъ къ военному отряду, который начиналъ формироваться на улицахъ. Всѣ годные къ оружію жители проворно собрались -- и такъ какъ постоянно отовсюду прибывали подкрѣпленія, то мы въ скоромъ времени составили весьма приличную боевую силу. Въ такихъ случаяхъ, но американскому закону, шерифъ дѣлается главнокомандующимъ города,-- и послѣ краткаго совѣщанія мы двинулись подъ его начальствомъ къ мѣсту нападенія, чтобы тамъ собрать достовѣрныя свѣденія объ участи погибшихъ. Мѣсто это отстояло отъ города на восемь англійскихъ миль, и такъ какъ мы двигались со всѣми необходимыми предосторожностями, то мы пришли туда не ранѣе 4 часовъ но полудни. Всѣ наши опасенія подтвердились самымъ ужаснымъ образомъ. На травѣ лежало три трупа, съ которыхъ дикарями была совлечена почти вся одежда, впрочемъ -- противъ нашихъ ожиданій и обыкновенія дикарей -- не изувѣченные. Четвертую жертву мы нашли еще живою, но съ раздробленной выстрѣломъ челюстью. Несчастный въ этомъ видѣ проползъ цѣлую англійскую милю и встрѣтилъ насъ съ радостью, близкой къ безумію. Его положили на повозку и отвезли въ городъ, гдѣ, несмотря на самый тщательный уходъ, онъ умеръ послѣ долгихъ страданій отъ антонова огня. Пятый, мальчикъ, впослѣдствіи самъ въ цѣлости явился въ Нью-Ульмъ: во время стрѣльбы онъ соскочилъ въ высокую траву -- и такимъ образомъ ему удалось ускользнуть незамѣченнымъ.
Но возвратимся къ нашей экспедиціи. Мы забрали лошадей и повозку сосѣдняго фермера, который бѣжалъ бросивъ имущество, и привезли мертвыхъ въ городъ. Раздирательный плачъ вдовъ и сиротъ надрывалъ намъ душу. На обратномъ пути мы нѣсколько разъ сворачивали въ сторону, въ недалекія фермы, и во многихъ находили жертвы сатанинской ярости дикарей. Одинъ домъ въ особенности представлялъ ужасное зрѣлище. Вся семья лежала на полу, перебитая, въ тѣхъ самыхъ позахъ, въ какихъ застигъ ихъ топоръ. Мать лежала среди дѣтей; ручонки ихъ все еще судорожно сжимали ея платье. Отецъ лежалъ близь двери, а подлѣ него -- топоръ, которымъ онъ, увы! напрасно, пытался оборониться. На дворѣ мы увидѣли трупъ взрослой дѣвушки, безстыдно обнаженной, со всѣми признаками гнуснѣйшаго насилія. Сначала негодованіе придавало мнѣ силу смотрѣть на эти ужасы; но спустя нѣсколько секундъ меня до того всего перевернуло, что у меня голова закружилась -- и я долженъ былъ держаться, чтобъ не упасть. Я охотно бы бѣжалъ, но я точно окаменѣлъ -- и противъ воли все глядѣлъ на эти плавающія въ крови тѣла. Вдругъ я у ногъ своихъ замѣтилъ бумагу, которая показалась мнѣ знакомою, потому что была сложена совершенно такъ, какъ я обыкновенно складывалъ письма. Полумашинально я ее поднялъ и вышелъ, чтобъ на дворѣ вздохнуть свободнѣе и воротить себѣ полную власть надъ душой и тѣломъ. Когда мы вышли на большую дорогу и медленно шли за печальной колесницей, я развернулъ бумагу; предчувствіе не обмануло меня -- это было просительное письмо Томаго! письмо, которое я столько разъ переписывалъ, которое по всей вѣроятности отворило краснокожему негодяю не одну дверь! И вотъ благодарность за мои труды, за гостепріимство оказываемое этимъ дикарямъ всѣмъ городкомъ! Сколько разъ они садились къ нашему столу, прикрывали свою наготу одеждой отъ насъ полученной! А теперь -- пришли рѣзать нашихъ мужчинъ, ругаться надъ нашими женщинами, сажать дѣтей нашихъ на острые колья! Жгучее бѣшенство сжимало мнѣ сердце -- и я въ умѣ далъ клятву, что отнынѣ не пощажу ни одного краснокожаго, а буду стрѣлять ихъ какъ собакъ -- гдѣ, когда и какъ бы они мнѣ ни попадались.
Восемь дней длилась кровавая борьба съ дикими, борьба изъ за нашего существованія и -- что несравненно драгоцѣннѣе -- изъ за чести нашихъ женщинъ. Послѣ краткаго сраженія, бывшаго 20 августа, въ которомъ индѣйцы были отбиты, 24-го они воротились, въ числѣ 1,500 противъ 500, для рѣшительной битвы. Съ 7 ч. у. до 6 ч. в. продолжалось сраженіе, восемдесятъ изъ нашихъ лучшихъ людей были убиты или ранены. Усилія наши увѣнчались успѣхомъ. Со всѣхъ сторонъ отраженные, кровожадные враги вечеромъ отступили -- и на слѣдующее утро совсѣмъ удалились. Въ то же время мы получили подкрѣпленія изъ Сентъ-Поля, и за днями смертельной тоски послѣдовали радостные часы... но только часы! Не надолго могли мы прогнать мысль о невѣрномъ будущемъ. Дома наши были сожжены, жатвы погибли; что оставалось намъ, какъ не покинуть возлюбленныя мѣста, и потянуться вдаль -- гдѣ люди хотя и знали о нашихъ бѣдствіяхъ, но едва-ли могли оцѣнить ихъ вполнѣ. А оставаться -- нельзя было и помыслить. Въ понедѣльникъ, 26 августа, рано утромъ составился длинный поѣздъ изъ ста пятидесяти повозокъ, на которомъ переѣзжало населеніе цѣлаго графства. Много слезъ по лилось на прощаніи съ милымъ городкомъ, но презрѣніе земныхъ благъ овладѣло всѣми. На улицахъ, передъ домами, грудами лежало имущество, которымъ вообще человѣкъ такъ дорожитъ. Это былъ исходъ изъ Египта, въ маломъ размѣрѣ; какъ Моисею съ тыла угрожалъ Фараонъ, такъ намъ угрожали тысячи кровожадныхъ дикарей, которые каждую минуту могли напасть и уготовить нашимъ милымъ участь хуже смерти.