Прекрасное приятно для глаза или для слуха. "Разумная соразмерность частей" приятна нашим чувствам. Но, как выражается Августин, "иное дело чувство, а иное дело через чувство" (De ordin. II, 11). Во-первых, мы получаем приятное чувство. Это -- красота в тесном смысле, момент эстетический тоже в тесном смысле. Кроме этого и выше этого -- другое: особое удовлетворение получает душа, осознавая "разумную соразмерность частей". Образованный различает линии и через посредство их достигает знания геометрии и астрономии (Ibid. II, 15). Это уже через чувство, и тут эстетическое наслаждение в каком-то более глубоком смысле. Что, собственно, тут примешивается, что входит сюда как нечто постороннее, расширяющее формализм эстетики, это "яснее, -- говорит Августин, -- усматривается, что касается слуха, ибо то, что приятно звучит, доставляет удовольствие и наслаждение самому слуху; но тот смысл, который выражается этим звуком, хотя передается и слухом, но относится исключительно к душе. Когда мы слышим известные стихи:
Quid tantum Oceano properent se tingere soles
Hyberni, vel quae tardis mora noctibus obstet, --
(Virg. Georg. II) [В русском переводе это место: / Зачем спешат так зимние светила / В пучину вод? И почему столь долги ночи? (Цит. по: Августин. Творения. Т. 1. С. 169).]
мы иначе хвалим метры, и иначе -- их мысль; и не в одном и том же смысле говорим: разумно звучит и разумно сказано" (De ordin. II, 11).
Все то, что разумно сказано, может входить в горациевскую [Гораций Флакк Квинт (65--8 до н. э.) -- римский поэт, теоретик поэтического искусства, автор "Искусства поэзии".] категорию utile [польза (лат.)], a самые метры, мы прибавили бы и самые образы -- к категории dulce [наслаждение (лат.).]. И на первых порах, что касается поэзии, преодолевая эту трудность различия полезного в смысле доброго, с одной стороны, и красивого -- с другой, напряженно -- и тут, как для всего своего миросозерцания ища единства, чтобы отделиться от манихейского дуализма, Августин не пошел дальше известного положения:
Omne tulit punctum qui miscuit utile dulci [Вообще несет метр то, что отличает пользу от услады (лат.).].
Это самый простой выход и самое легкое оправдание назначения искусства. Сочетание тут чисто внешнее. Оно основано на различии формы и содержания.
Но у блаженного Августина, разумеется, есть и еще другая теория: "Филокалия, -- пишет он, -- совлечена силками похоти с неба и заперта простонародьем в клетку", и потому нужно не только чтобы философия, ее родная сестра, "освободила ее" (Contra acad. II, 3), из "низшей", "дольней", "первой" красоты; чтобы красота превратилась в красоту высшую, или духовную, необходимо зорко следить за собою, как бы филокалия не увлекла простым соблазном плоти и похоти. Значит, в узком смысле, т. е. строго формальный, эстетизм -- похоть и скверна. Подобный взгляд чем дальше, тем упорнее будет развиваться у Августина. Всего ярче выражен он в том месте "Исповеди", где Августин говорит прямо о "соблазнах похоти очес". Тут он уже кается, что не вовсе преодолел свой эстетизм (Conf. X, 33--35). Его душа жаждала еще более звуков, чем сочетания линий и красок, хотя и к ним был он очень восприимчив. Ставши христианином, Августин пристрастился к пению. Он любил псалмы, любил и духовные песни св. Амвросия Медиоланского. И вот, сознаваясь, что ему случается "более увлечься пением, чем предметом песнопения" (Conf. X, 33), Августин молится, чтобы ему был прощен этот грех. "Ибо Тебя менее любит тот, кто любит что-нибудь вместе с Тобою, но не ради Тебя, -- восклицает Августин. -- О любовь, которая всегда горит и никогда не погаснет! Любовь, Боже мой, возожги меня. Ты предписываешь воздержание; дай силы выполнить, что предписываешь, и предписывай, что хочешь" (Conf. X, 29). Вот крайняя ступень, последний этап в преодолении формального эстетизма уже на склоне лет.
Спрашивается, однако: можно ли тогда вообще говорить об эстетике Августина?