Съ біографической точки зрѣнія эти подробности любопытны тѣмъ, что онѣ еще болѣе привязываютъ Шекспира къ Уоруикширу. Не имѣй мы никакихъ указаній на то, что Шекспиръ былъ родомъ изъ Стратфорта, на основаніи этихъ мѣстныхъ воспоминаній надо было бы искать великаго драматурга именно тутъ. Что жъ дѣлаетъ, однако, изъ этого Дамблонъ? Онъ, во-первыхъ, выдвигаетъ то, что это единственное мѣсто, гдѣ вспоминается Уоруикширъ въ драмахъ Шекспира. Только тугъ. Казалось бы, ну да: конечно, не въ "Ромео и Юліи" вставлять же бытовыя черты; только тутъ бытъ современной поэту Англіи, и вотъ только тутъ и вспоминается скромная родня и родная деревенька. Нѣтъ, по мнѣнію Дамблона, именно отсюда и слѣдуетъ, что эти пьесы написаны не Шекспиромъ. Это графъ Ротландъ позабавился тѣмъ, что вывелъ родину и родню псевдонима своихъ поэтическихъ произведеній. Онъ не только купилъ его фамилію, чтобы воспользоваться ею, какъ псевдонимомъ. Онъ еще смѣялся надъ нимъ, проводилъ съ нимъ время, какъ Генрихъ V, пока былъ еще наслѣднымъ принцемъ, съ Фольстафомъ. Шекспиръ -- Фольстафъ и Слай одновременно. Ротландъ вывелъ своего Шекспира въ обѣихъ этихъ комическихъ фигурахъ. Утверждать такую странную исторію Дамблону не мѣшаетъ даже то, что вѣдь между Слайемъ и Фольстафомъ совсѣмъ нѣтъ никакого сходства; только то, что они оба пьяницы. При этомъ отождествленіе съ Фольстафомъ еще кое-какъ да поддерживается историко-литературными данными. Изъ смутнаго намека, въ не такъ давно найденномъ письмѣ одного современника Шекспира, можно какъ будто-бы заключить, что Шекспиру давали въ кругу знакомыхъ кличку: Фольстафъ: нѣкій Тоби Матью приводитъ изреченіе Фольстафа, назвавъ его: "этотъ отличный авторъ". Такъ какъ авторъ-то Шекспиръ, то выходитъ, что Шекспиръ названъ Фольстафомъ, хотя ясно, что гораздо правдоподобнѣе понять эти слова иначе: въ шутку сказано -- авторъ Фольстафъ, какъ можно сказать мудрецъ Фольстафъ, философъ Фольстафъ. Но откуда слѣдуетъ, что Слай -- портретъ Шекспира? Очевидно, только увѣренность Дамблона, что Шекспиръ былъ пьяница.
Воя книга Дамблона, озлобленный и ожесточенный памфлетъ, противъ злополучнаго Шэкспра изъ Стратфорта. Такъ и сыпятся обвиненія: ничтожный, сбившійся съ дѣла мясникъ, жалкій режиссеришка, невѣжда, да еще пьяница и едва ли не воръ. И въ заключеніе, послѣдній ударъ, отъ котораго уже не встанешь: Шэкспръ изъ Стратфорта не зналъ грамоты; собственнаго имени не могъ подписать. Гдѣ же было ему тогда написать всѣ эти великія произведенія поэзіи? Конечно, это немыслимо. Кто-то другой авторъ поэмъ, драмъ и сонетовъ Шекспира.
Оттого, чтобы понять порядокъ разсужденій Дамблона, не "доказательства" его надо прослѣдить. Какія нужны доказательства? Дѣло совсѣмъ не въ нихъ. Они придуманы поэтомъ. Вѣрнѣе, ихъ нѣтъ вовсе. Весь придуманный Дамблономъ романъ на тему: Шекспиръ -- не Шекспиръ, собственно говоря, выходитъ исключительно изъ весьма характерныхъ взглядовъ лично его и вообще подобныхъ ему людей на великихъ геніевъ. Таковъ уже складъ мѣщанскаго ума, что малѣйшее соприкосновеніе съ выдающимися людьми, безразлично, будь то живыми или давно умершими, приводить его въ безпокойство. Не по себѣ мѣщанину, какъ только встаетъ передъ нимъ фигура не мѣщанская. Какъ быть, какъ держать себя относительно выдающагося человѣка?-- волнуется мѣщанинъ, и не то подгибаются у него колѣнки, чтобы упасть къ ногамъ, не то лѣзетъ сама рука за пазуху достать камень. Въ своей книгѣ Дамблонъ поступаетъ какъ разъ -- такъ: достаетъ изъ-за пазухи камень, чтобы бросить въ Шекспира, и въ то же время передъ тѣмъ же Шекспиромъ бросается ницъ и ползаетъ на колѣнкахъ. То и другое вмѣстѣ. Ясно, что должно у него двоиться. Для чего понадобилось ему два Шекспира -- одинъ Шэкспръ изъ Стратфорта, а другой Роджеръ Маннерсъ графъ Ротландъ, писавшій подъ псевдонимомъ Шекспира. Пьяница, бродяга, воръ, невѣжда -- кричитъ онъ на одного, а къ другому: пожалуйте ручку... за честь сочту! Нѣтъ вамъ подобнаго, ваше сіятельство! И превозвесть и оклеветать тянетъ мѣщанская душа, не утерпѣть, и отсюда надо найти "доказательства", притвориться ученымъ, дѣлать великія открытія. И отвѣчаетъ сочувствіемъ мѣщанство. Такъ пріятно сказать въ откровенную минуту: а это вотъ хваленый-то Шекспиръ, пьяница онъ былъ, даже и грамоты не зналъ, вы воображаете, что онъ это все написалъ? А рядомъ съ этимъ: знаете, на самомъ то дѣлѣ, Шекспиръ, т. е. настоящій Шекспиръ, вѣдь это былъ знатнѣйшаго рода человѣкъ. И какое образованіе? Да, какъ подумаешь, что родятся на свѣтѣ этакіе геніи?! Передоновщина! "Пушкинъ былъ камеръ-лакеемъ", а въ ту же минуту: "повѣшу на стѣнку портретъ Мицкевича, это не то, что вашъ хваленый Пушкинъ!"
Опасность для выдающагося человѣка -- безразлично живого или мертваго -- что его оскорбятъ либо раболѣпствомъ, либо клеветой, коренятся вх томъ, что мѣщанствующее человѣчество очень любитъ залихватскіе разсказы о великихъ людяхъ.
О Шекспирѣ первый такой залихватскій разсказъ сохранился еще отъ его современника адвоката Джона Маннинга, который велъ дневникъ отъ 1603 года. Здѣсь разсказанъ такой анекдотъ. Какая-то женщина влюбилась въ Бербэджа и пригласила его послѣ представленія къ себѣ. Шелъ въ этотъ вечеръ Ричардъ III; Бербэджъ особенно отличался именно въ этой роли. Однако, Шекспиръ подслушалъ приглашеніе,-- упредилъ Бербэджа и имѣлъ полный успѣхъ у женщины, раньше чѣмъ успѣлъ прійти Бербэджъ. Когда этотъ послѣдній все-таки явился, Шекспиръ велѣлъ передать ему, что, молъ, Вильгельмъ-Завоеватель раньше Ричарда III. Такой же характеръ имѣетъ и традиція XVIII в., будто извѣстный актецъ и драматургъ д'Авнонъ былъ незаконнымъ сыномъ Шекспира. Онъ будто бы самъ разсказывалъ, что его родители содержали въ Оксфордѣ гостиницу, и у нихъ часто останавливался, проѣздомъ изъ Стратфорта въ Лондонѣ, Шекспиръ. Мать его и не устояла передъ обаятельностью великаго драматурга. Съ подобными анекдотами естественно вяжется и та подробность въ біографіи Шекспира, что онъ женился, чтобы покрыть грѣхъ, а черезъ три года послѣ женитьбы уѣхалъ въ Лондонъ, повидимому, оставивъ семью въ Стратфортѣ. А тутъ еще какое важное открытіе было сдѣлано въ завѣщаніи Шекспира! Онъ оставилъ своей женѣ въ наслѣдство только одну "вторую по достоинству" кровать. Не ясно ли, что Шекспиръ былъ не только шалунъ, мастеръ на похожденія съ женщинами, но еще очень плохой семьянинъ, чего никакъ, конечно, нельзя одобрить. Г. Дамблонъ и бичуетъ Шекспира изъ Стратфорта за то, что онъ безъ средствъ бросилъ семью и вотъ даже отказывался уплатить ея долги,-- естественно вѣдь это ей пришлось войти въ долги, когда она съ дѣтьми на рукахъ осталась безъ всякой помощи -- что видно изъ процесса противъ Шекспира въ 1601 году.
Залихватская біографія не можетъ обойтись безъ кабацкихъ сценъ. Отсюда разсказъ о пьянствѣ Шекспира, и ихъ въ его анекдотической біографіи дѣйствительно не мало. Извѣстно, что XVII в. послѣ недолгой пуританской строгости былъ временемъ, когда пошатнулись нравы нынѣ столь строгой Англіи. До самой середины XVIII в. таверны, гдѣ курятъ и пьютъ, а часто и напиваются джентльмены, играютъ большую роль въ литературныхъ біографіяхъ; только въ XVIII в. таверны постепенно создаютъ клубы, и нравы входятъ въ колею той изощренности и почтенности, отъ которыхъ въ наше время, иногда вѣетъ холодомъ на иностранцевъ. Во второй половинѣ XVII в. и разсказываютъ о Шекспирѣ, какъ завсегдатаѣ тавернъ. Писатель Фуллеръ (1606--1662) въ вышедшемъ послѣ его смерти сочиненіи "Исторія знаменитостей Англіи" говоритъ, что часты были схватки остроумія между Шекспиромъ и Бенъ-Джонсономъ. Гдѣ? Біографы. разумѣется, отвѣчаютъ: въ тавернѣ, и естественно возникаетъ представленіе о подобныхъ схваткахъ въ тавернѣ "Сирена" (The mermaid). Съ нею связаны славныя имена современниковъ Шекспира, драматурга Бьюмонда и Бенъ-Джонсона. "Сколько мы перевидѣли тамъ въ Сиренѣ!-- восклицаетъ Бьюмонтъ въ письмѣ къ Бенъ-Джонсону, -- сколько тамъ, бывало, услышишь остротъ!" Неужели тамъ не бывалъ и Шекспиръ? Его вѣдъ связываетъ съ Бенъ Джонсономъ, что самъ Шекспиръ игралъ въ его пьесахъ, что Бенъ-Джонсонъ не разъ упоминаетъ о Шекспирѣ, что его сонетъ открываетъ изданіе 1623 г., и, наконецъ, что театральная традиція сохранила извѣстія объ услугахъ, оказанныхъ уже маститымъ Шекспиромъ начинавшему автору "Великаго человѣка сообразно своему характеру". Дѣло, однако, мѣняется къ худшему, какъ только мы обращаемся къ дневнику викарія Уорда за время его пребыванія въ Стратфортѣ на Эвонѣ. Тутъ сказано, что Шекспиръ умеръ послѣ того, какъ пригласилъ въ таверну Бенъ-Джонсона и Драйтна. Такъ какъ дѣло, несомнѣнно, происходило въ Стратфортѣ, гдѣ умеръ Шекспиръ, то оказывается отсюда, что среди земляковъ великаго драматурга, вскорѣ послѣ его смерти, держалась традиція, согласно которой онъ умеръ отъ пьянства.
А другой авторъ Обри, написавшій въ 1669--1696 годахъ "Житія знаменитыхъ людей", сообщаетъ о послѣднихъ годахъ Шекспира приблизительно то же, только, увы, не въ обществѣ литераторовъ представленъ тутъ создатель Фольстафа, а въ гораздо болѣе скверной компаніи. Жилъ въ XVII в. въ Стратфоргѣ нѣкій богатый человѣкъ, Комбъ, и о немъ ходили шуточные стихи, въ видѣ эпитафіи. Чортъ позволяетъ брать десять на сто,-- говорилось въ этихъ стихахъ, -- но Комбъ на сто беретъ двѣнадцать, и оттого, если спросить, кто лежитъ подъ этимъ камнемъ, самъ чортъ отвѣтитъ: "тутъ прахъ моего друга Комба". Эти стихи приписываетъ Обри Шекспиру; онъ будто бы сочинилъ ихъ пока, что случалось не рѣдко, пьянствовалъ съ Комбомъ въ послѣдніе годы своей стратфортской жизни. Эту подробность сообщаетъ и Ро въ своей біографіи Шекспира. Очевидно, не спроста традиція. Если не умеръ отъ пьянства, то, во всякомъ случаѣ, на склонѣ лѣтъ собутыльничалъ, да еще съ ростовщикомъ. Есть извѣстіе и еще почище. Оно уже совсѣмъ залихватскаго свойства и относится къ молодости драматурга. Айрлэндъ въ своихъ "Живописныхъ видахъ Уоруикшира" (1795) разсказываетъ, что нѣкогда происходили состязанія между деревнями, кто одолѣетъ кого количествомъ выпитыхъ кружекъ эля; и вотъ будто выставлялъ для этого Стратфортъ молодого Шекспира; но, увы, когда пришлось пить съ спеціалистами по пробѣ молодого эля, плохо кончилось дѣло для будущаго драматурга; до сихъ поръ, т. е. до конца XVIII в. сохранилась старая яблоня при дорогѣ -- свидѣтельница его позора. Конечно, къ тому же числу залихватскихъ анекдотовъ относится и знаменитый разсказъ о браконьерствѣ. Извѣстіе это впервые встрѣчается у Ро. Ро высказалъ еще предположеніе, что въ судьбѣ Шалло, изъ "Генриха IV" и "Виндзорскихъ кумушекъ" выведенъ тотъ самый судья сэръ Томасъ Льюси изъ Чарлькота, изъ-за котораго Шекспиръ былъ принужденъ покинуть Стратфортъ. Фольстафъ изображенъ убившимъ оленя на землѣ Шалло, а въ гербѣ Шалло какъ разъ рыбки, носящія по-англійски названіе "льюси", и тутъ вводится игра словъ, потому что вши звучать по-англійски тоже "льюси". Эта игра словъ встрѣчается еще въ дошедшихъ до насъ шуточныхъ стихахъ на сэра Томаса Льюси. Ихъ и приписываютъ молодому Шекспиру. Ро разсказываетъ, они были сочинены будущимъ драматургомъ за то, что Томасъ Льюси осудилъ его за браконьерство, но такъ какъ судья Льюси былъ человѣкомъ знатнымъ, молодому Шекспиру пришлось оставить Стратфортъ. Въ настоящее время все это было выяснено изъ офиціальныхъ фактовъ того времени. Въ 1601--1605 годахъ не у сэра Томаса Льюси изъ Чарлькота около Стратфорта, а у его сына, тоже Томаса Льюси, жившаго въ Лондонѣ, шелъ процессъ съ однимъ дворяниномъ о браконьерствѣ въ паркѣ Льюси, расположенномъ въ Уорчестерширѣ. Шекспиръ намекнулъ на истинное происшествіе, героемъ котораго его считать, разумѣется, нѣтъ рѣшительно никакихъ основаній, и съ отъѣздомъ его въ Лондонъ оно не имѣетъ рѣшительно ничего общаго.
Еще залихватскіе намеки о Шекспирѣ. Всѣ видѣли, что французскій писатель Риккобони сказалъ, что Шекспиръ занимался воровствомъ. Собственно говоря это сообщеніе можно счесть просто на просто очень грубой передачей заключавшагося у Ро извѣстія о браконьерствѣ, и тогда оно ровно ничего новаго не даетъ.
Но извѣстіе это можно обставить другимъ, довольно любопытнымъ. Еще Халлнуэль-Филилисъ, авторъ наиболѣе анекдотической изъ всѣхъ біографій Шекспира, приводитъ брошюру "Привидѣніе Ратцей". Ратцей -- это нѣчто вродѣ русскаго Ваньки Коппа или французскаго Карлуши: онъ былъ повѣшенъ въ 1605 г., и съ его именемъ немедленно стали связывать воровскіе разсказы. Вотъ въ такой брошюрѣ Ратцей держалъ слѣдующую рѣчь повстрѣчавшемуся ему провинціальному актеру, котораго труппу онъ заставилъ дать представленіе передъ своей шайкой:
"Иди въ Лондонъ. Если кто-нибудь умретъ, ты очень пригодишься. По моему, нѣтъ человѣка болѣе тебя способнаго исполнять такія роли. Я такъ о тебѣ понимаю, что рискнулъ бы всѣми деньгами своего кошелька на твою голову, если бы ты съ нимъ разыгралъ Гамлета. Тамъ, въ столицѣ, ты привыкнешь къ воздержанію, потому что никогда не были актеры такъ экономны, какъ теперь вокругъ Лондона; и ты будешь питаться на счетъ всѣхъ людей, безъ того, чтобы кто-нибудь попитался на твой счетъ; твоя рука не будетъ залѣзать въ твои карманы; твое сердце весьма лѣниво будетъ исполнять обѣщанія твоего языка: а когда ты почувствуешь, что кошелекъ твой тяжелъ, купи землю у какого-нибудь дворянина; пусть, какъ только ты устанешь играть на сценѣ, твои деньги поведутъ тебя къ достойной тебя репутаціи; тогда ты ни въ комъ не будешь больше нуждаться, даже въ тѣхъ, кто вначалѣ давалъ тебѣ возможность осуществить на сценѣ свои писанія".