Я не принадлежу къ школѣ Платона и ни къ какой другой, но я предпочелъ бы скорѣе быть послѣдователемъ Манеса, Спинозы, Пиррона, Зороастра, даже просто язычникомъ, нежели членомъ одной изъ семидесяти двухъ гнусныхъ сектъ, готовыхъ разорвать въ клочки одна другую изъ любви къ Господу я ненависти другъ къ другу. Вы говорите: Галилеянинъ. Гдѣ же результаты? Сдѣлали ли васъ его заповѣди лучше, мудрѣе, добрѣе? Да я вамъ укажу десять мусульманъ, которые пристыдятъ васъ своимъ доброжелательствомъ къ людямъ, усердіемъ въ молитвѣ и выполненіемъ долга по отношенію къ ближнему. Найдите мнѣ хоть одного буддистскаго бонзу, который не былъ бы выше травящаго лисицъ викарія. Но эта тема безконечна; я не хочу больше говорить о ней; дайте мнѣ жить если можно хорошо я умереть безболѣзненно. Остальное -- Господу; и ужъ, конечно, еслибы Онъ сошелъ на землю или послалъ кого-нибудь, Онъ явился бы всѣмъ народамъ и вразумительно для всѣхъ".

Это письмо относится къ сентябрю 1811 года. Поэтъ все еще въ Ньюстэдѣ, Въ октябрѣ мы находимъ его въ Лондонѣ.

Здѣсь ему предстояло войти въ политическую жизнь, на этотъ разъ уже не совсѣмъ мальчикомъ. Бурная душа его, проясненная настоящимъ горемъ и настоящими испытаніями, съ большимъ богатствомъ опыта и знанія, теперь уже не такъ страстно жаждала успѣха или мщенія. Байронъ все еще одинокъ, и онъ упоминаетъ объ этомъ даже въ своей первой рѣчи въ палатѣ, но онъ уже чувствуетъ въ себѣ нѣкоторую устойчивость. Кресло лордовъ Байроновъ онъ займетъ теперь менѣе запальчиво и болѣе дѣловито. Случай высказаться впервые представился въ февралѣ 1612 года. Дѣла шло о суровомъ биллѣ противъ участниковъ въ волненіяхъ по поводу введенія ткацкихъ станковъ, наносившихъ ударъ кустарному производству. Кустари, изъ которыхъ множество осталось безъ работы, въ отчаяніи набросились на эти ткацкія машины и разбили ихъ. Палатѣ лордовъ предстояло санкціонировать репрессіи. Байронъ, занявшій, какъ мы видѣли, мѣсто среди оппозиціи, рѣшилъ выступить. Онъ дѣлалъ это теперь съ согласія и съ поддержкой лидера либеральной оппозиціи лорда Голланда, съ которымъ сблизился.

Мы уже видѣли, что Байронъ съ молодыхъ лѣтъ считалъ себя ораторомъ. Въ его "Отрывочныхъ мысляхъ" цѣлый рядъ замѣчаній посвящено этому искусству; наслѣдственному члену законодательной палаты оно казалось принадлежащимъ ему по праву. Объ англійскомъ краснорѣчіи онъ не былъ высокаго мнѣнія. "Я весьма сомнѣваюсь въ томъ, -- писалъ онъ,

"чтобы англичане обладали въ настоящее время краснорѣчіемъ, въ точномъ смыслѣ этого слова, и склоненъ думать, что ирландцамъ оно было присуще въ значительной степени, а французы будутъ имъ обладать и уже имѣли образчикъ въ лицѣ Мирабо. Болѣе всего приближаются къ ораторамъ въ Англіи лордъ Чатамъ и Бёркъ. Не знаю, что представлялъ собою Эрскинъ, какъ адвокатъ; но когда онъ говоритъ въ палатѣ, у меня является желаніе, чтобы онъ снова вернулся въ залу суда. Лодердаль рѣзокъ и остеръ, и шотландецъ. О Брумѣ я ничего не скажу, ибо у меня къ нему какая-то личная антипатія. Но ни одинъ изъ нихъ -- хорошихъ, дурныхъ и безцвѣтныхъ -- на моей памяти непроизнесъ рѣчи, которая не была-бы черезчуръ длинна для его слушателей и была понятна имъ цѣликомъ, а не мѣстами только. Все вмѣстѣ -- большое разочарованіе, очень скучное и утомительное для тѣхъ, кому приходится часто бывать здѣсь. Шеридана я слышалъ только разъ, и то недолго, но мнѣ понравился его голосъ, манера, умъ; онъ -- единственный, кого мнѣ хотѣлось-бы послушать еще разъ, и подольше. Въ обществѣ я часто встрѣчался съ нимъ; онъ былъ великолѣпенъ!"

Тѣмъ не менѣе, по свидѣтельству тѣхъ же "Отрывочныхъ мыслей", Байронъ теперь отнесся старательно къ своей рѣчи и съ полнымъ уваженіемъ къ своей важной аудиторіи. Онъ говоритъ:

"Парламентъ произвелъ на меня то впечатлѣніе, что члены его -- неважные ораторы, зато аудиторія- превосходная, ибо въ такомъ многолюдномъ собраніи можетъ не быть краснорѣчія (въ сущности, вѣдь я въ древнемъ мірѣ было всего двое стоющихъ ораторовъ, а въ наши дни, пожалуй, я того меньше), но мысли и здраваго смысла должно быть достаточно для того, чтобы понять, гдѣ правда, хотя они и не могутъ выразить этого въ достойной формѣ".

Первая рѣчь Байрона, произнесенная 27 февраля 1812 года, несомнѣнно лучшая; она дѣльна, стройна и сказана съ достоинствомъ и силой.

Судя по тому, что дошло до насъ отъ трехъ рѣчей Байрона, его едва-ли можно считать, однако, выдающимся парламентскимъ ораторомъ. Въ его манерѣ говорить было слишкомъ много искусственности. Онъ болѣе красовался, игралъ словами и парадоксами передъ своими слушателями, чѣмъ дѣйствительно старался убѣдить ихъ, подѣйствовать, добиться того или другого рѣшенія. Ораторскій разсчетъ отсутствовалъ, Интересъ оставался сосредоточеннымъ на своей собственной личности, и оттого слушать Байрона и было, по всей вѣроятности, тяжело. Эти недостатки сказались, впрочемъ, гораздо очевиднѣе впослѣдствіи.