Байронъ-литераторъ отнюдь не хотѣлъ и, по складу своего характера, вовсе не былъ способенъ хоть сколько-нибудь поступиться ради литературы своимъ дэндизмомъ. "Вообще, -- писалъ онъ въ своихъ "Отрывочныхъ мысляхъ", -- я не чувствую себя хорошо съ литераторами; не то, чтобы я не любилъ ихъ, -- нѣтъ, но я никогда не знаю, что имъ сказать, послѣ того какъ я похвалилъ ихъ послѣднее произведеніе. Конечно, есть много исключеній; но въ такомъ случаѣ это были либо такіе свѣтскіе люди, какъ Скоттъ, Муръ и проч., либо галлюцинаты, стоящіе внѣ всякаго общества, какъ Шелли и др.; но ваши каждодневные литераторы и я, мы никогда не могли поладить". Оттого, когда Байронъ познакомился черезъ Мура съ Ли Гонтомъ, онъ не былъ въ состояніи вполнѣ сойтись съ нимъ. Совершенно иначе говоритъ Байронъ въ тѣхъ же "Отрывочныхъ мысляхъ" о свѣтскихъ щеголяхъ:
"Я любилъ общество дэнди. Они всегда были очень предупредительны ко мнѣ, но вообще не долюбливаютъ литераторовъ и продѣлывали жестокія мистификаціи съ M-me de Сталь, Лыоисомъ, Твиссомъ и др. Самъ я въ молодости былъ склоненъ къ дэндизму и хотя рано отсталъ отъ этого, но, все-таки, въ 24 года у меня еще было достаточно остатковъ старыхъ привычекъ, чтобы примирить съ собою главарей дэндизма. Я игралъ, пилъ и добылъ университетскія степени ведя очень разсѣянную жизнь и такъ какъ я не былъ педантомъ и не предъявлялъ властолюбивыхъ требованій, то я уживался со всѣми дэнди очень мирно. Я былъ почти со всѣми хорошо знакомъ, они меня выбрали въ члены великолѣпнаго Вотьеровскаго клуба, гдѣ я кажется былъ единственный изъ литературнаго міра".
Время Байрона проходило либо въ шикарныхъ клубахъ, которые онъ весьма тщательно перечислилъ девять лѣтъ спустя въ "Отрывочныхъ мысляхъ", либо въ сутолокѣ великосвѣтскихъ развлеченій. Приглашенія на званые обѣды онъ, впрочемъ, зачастую отклонялъ, продолжая соблюдать свою суровую діэту, доходившую до прямого голоданія. Онъ никогда не обѣдалъ чаще одного раза въ три дня и цѣлыми сутками не ѣлъ вовсе, все продолжая заботиться о стройности стана и боясь унаслѣдованной отъ матери склонности къ тучности. Танцы были ему также недоступны, и онъ отомстилъ за это танцорамъ въ сатирѣ "Вальсъ".
Оттого біографія Байрона за этотъ періодъ -- это по преимуществу разсказъ о его связяхъ съ г-жею Лэмъ, съ герцогиней Оксфордской и съ госпожей Уебстеръ, а затѣмъ горестная повѣсть его женитьбы, разрушившей все его свѣтское величіе и сдѣлавшей его до конца дней изгнанникомъ.
Привязанности Байрона теперь уже не тѣ романтическія увлеченія, что были у него когда-то. Это шальныя похожденія съ замужними женщинами, громкія, какъ свѣтскій гомонъ, дѣлавшія столько шума вокругъ его имени, въ глазахъ обывательской толпы создававшія ему славу разнузданности и испорченности еще большую, чѣмъ прежде его распутства въ Ньюстэдѣ, а у свѣтскихъ красавицъ еще болѣе разжигавшія увлеченіе, манившія къ нему и увеличивавшія его успѣхъ. Въ душѣ поэта эти легкомысленныя связи, въ концѣ концовъ, оставили только горькій осадокъ. Онѣ подготовили ту жажду тихой пристани, которая привела Байрона къ злополучной его женитьбѣ.
Изъ трехъ названныхъ именъ самое интересное -- имя эксцентричной лэди Каролины Лэмъ.
Она была извѣстна въ большомъ свѣтѣ Лондона своимъ бурнымъ нравомъ. Утромъ въ Гайдъ-Паркѣ она была способна измучить грума своей бѣшеной скачкой. Она разъ прибила мальчика-пажа за то, что тотъ плохо играетъ съ нею въ мячъ. Когда Байронъ появился въ гостиныхъ Лондона, его красивая романтическая наружность и его громкая слава сразу опьянили ее. Это была еще не сознанная "любовь издали". Лэди Лэмъ чувствовала, что не въ силахъ пройти мимо этого человѣка и что чары ея не могутъ и его оставить холоднымъ. Она отказалась съ нимъ познакомиться. Но напрасно, Избѣгнуть встрѣчи было невозможно; оба они бывали у лэди Голландъ, да и вообще то, что суждено, должно случиться. Байронъ и лэди Лэмъ свидѣлись, и тогда поэтъ сталъ бывать у нея чуть не ежедневно, а она оказалась охваченной какой-то безумной, не знавшей удержа страстью. Ея свекровь, лэди Лэмъ, у которой также бывалъ Байронъ и которая очень цѣнила его, тщетно пыталась какъ нибудь ввести этотъ потокъ любовнаго безумія въ какіе нибудь берега, хотя бы берега свѣтскаго приличія, въ пору регентства въ Англіи довольно широкіе. Но когда удалось упросить Каролину Ламъ удалиться на время въ Ирландію, она тотчасъ потребовала, чтобы Байронъ бѣжалъ съ нею.
Онъ отвѣтилъ отказомъ. Любилъ ли онъ ее? Вотъ письмо, написанное тотчасъ послѣ отказа.
Милая, дорогая Каролина, -- если слезы, которыя вы видѣли (а вы знаете, что я не часто ихъ проливаю), если взволнованное состояніе, въ которомъ я ушелъ отъ васъ, -- вся эта исторія, какъ вы должны были замѣтить, страшно энервировала меня, но ажитація моя начинается только съ момента, когда приблизился часъ разлуки съ вами, если все, что я говорилъ и дѣлалъ и теперь еще готовъ сказать и сдѣлать, не убѣдили васъ въ томъ каковы и всегда будутъ мои истинныя чувства къ вамъ, любовь моя, -- я иныхъ доказательствъ не могу предложить. Богу извѣстно, какъ я желаю вамъ счастья, и, когда я покину васъ, или вѣрнѣе вы покинете меня, изъ чувства долга по отношенію къ своему мужу и матери, вы сами убѣдитесь въ истинѣ того, въ чемъ я снова обѣщаюсь и клянусь, а именно: что никто другой не займетъ того мѣста въ моихъ привязанностяхъ, которое теперь и всегда будетъ отдано вамъ, пока я не обращусь въ прахъ. До этого момента я и не подозрѣвалъ, на какое безуміе способенъ мой самый дорогой и любимый другъ; я не умѣю выразить этого, да теперь и не время для словъ, но я буду гордиться своемъ страданіемъ и находить въ немъ грустную отраду; это врядъ ли будетъ понятно даже вамъ, потому что вы не знаете меня. Мнѣ надо быть сегодня на людяхъ, какъ это ни тяжело, ибо мое появленіе въ свѣтъ нынче вечеромъ положитъ конецъ вздорнымъ толкамъ, къ которымъ могли бы подать поводъ событія сегодняшняго дня. Думаете ли вы и теперь, что я холоденъ и суровъ и притворщикъ? Могутъ-ли другіе считать меня такимъ, -- хотя-бы ваша мать, -- эта мать, которой мы поистинѣ жертвуемъ многимъ, -- она и не подозрѣваетъ и никогда не узнаетъ, какъ много я принесъ ей въ жертву. "Обѣщать не любить васъ!" Ахъ, Каролина. теперь ужъ поздно обѣщать. Но я съумѣю найти надлежащее объясненіе для всѣхъ уступокъ и никогда не перестану чувствовать все, чему вы уже были свидѣтельницей, и больше, чѣмъ можетъ быть вѣдомо кому бы то ни было, кромѣ моего сердца и, можетъ быть, вашего. Благослови васъ Боже, и прости, и защити васъ. Всегда и даже больше, чѣмъ всегда, глубоко преданный Байронъ.