Лэди М. совершенно вѣрно говорила, что я предпочитаю васъ всѣмъ другимъ; такъ оно было тогда, такъ оно есть и теперь. Но разочарованія не было, ибо невозможно прибавить еще одну каплю къ чашѣ, и безъ того переполненной горечью. Мы сами себя не внаемъ, но не думаю, чтобы мое самолюбіе было особенно уязвлено отказомъ. Напротивъ, я какъ будто гордился даже тѣмъ, что вы отвергли меня, пожалуй, больше, чѣмъ гордился-бы привязанностью другой женщины, ибо отказъ напоминалъ мнѣ, что нѣкогда я считалъ себя достойнымъ привязанности почти единственной женщины, которую я дѣйствительно уважалъ.

Теперь о вашемъ письмѣ. Первая половина его удивила меня -- не то, что вы способны питать привязанность, но что эта привязанность должна быть "безнадежной". Могу только пожелать вамъ прочнаго обладанія тѣмъ, къ чему стремятся ваши надежды! О той части вашего письма, которая относится во мнѣ, я могъ бы сказать многое, во долженъ быть кратокъ. То, что вамъ говорили обо мнѣ, вѣроятно, не неправда, но, быть можетъ, преувеличено. Въ какомъ бы отношеніи вы ни почтили меня своимъ вниманіемъ, я буду радъ удовлетворить его -- повѣдать правду или опровергнуть клевету.

Относительно дружбы я долженъ быть съ вами откровененъ. По отношенію къ вамъ я за свои чувства ручаться не могу. Сомнѣваюсь, чтобы я могъ не любить васъ, во думаю, что мое поведеніе послѣ вашего достаточно доказываетъ, что, каковы бы ни были мои чувства, вы гарантированы отъ преслѣдованія; притворяться же равнодушнымъ я не могу и боюсь, что переходъ отъ того, что я чувствую, къ тому, что вы желаете, чтобъ я чувствовалъ, для меня совсѣмъ невозможенъ.

Вы должны извинить меня и, если вамъ что нибудь не понравится въ этомъ письмѣ. вспомните, что для меня вообще трудное дѣло писать вамъ Я о многомъ умолчалъ я сказалъ другое, чего не хотѣлъ говорить. Мой предполагаемый отъѣздъ изъ Англіи затянулся, вслѣдствіе извѣстій о чумѣ etc. ctc., п ридется направить свой путь въ болѣе доступныя страны, по всей вѣроятности, въ Россію.

Мнѣ осталось мѣсто только подписаться вашихъ признательнымъ и всегда покорнымъ слугой Байронъ".

Особенно характерны тутъ эти намеки на миссъ Чавортъ. Вѣдь это -- она, эта избранница того времени, когда онъ былъ еще слишкомъ молодъ, чтобы жениться" Мы уже знаемъ: именно брака съ нею, а не чего либо другого искалъ Байронъ, и такъ понималъ онъ свои чувства и гораздо позднѣе.Тоже сопоставленіе онъ повторяетъ и еще разъ въ письмѣ отъ 29-го ноября того же года. Ему кажется, что только двѣ серьезныя, достойныя брака привязанности были у него въ жизни, -- у него, какъ онъ называетъ себя своей новой избранницѣ, "у веселаго, но никогда не довольнаго человѣка". "Если хоть кто нибудь, -- пишетъ онъ ей, -- можетъ сдѣлать мнѣ добро, можетъ быть, вы могли бы, потому что, по всему, что я знаю, вы мастерица и практики и теоріи этой науки (которую я считаю даже лучшей, чѣмъ вашу математику)".

Ошибкой было, однако, это взаимное увлеченіе, потому что, какъ онъ писалъ уже женихомъ, все это было слишкомъ умственно, слишкомъ -- разсчетъ: "Думаете ли вы, моя любовь, -- писалъ ей Байронъ, -- что счастье зависитъ отъ различія или сходства характеровъ? Я сомнѣваюсь въ этомъ. Я скорѣе склоненъ возлагать надежды на интеллектъ, и гораздо болѣе, чѣмъ это обыкновенно дѣлается".

Вотъ гдѣ эта роковая ошибка, и мы сейчасъ увидимъ, что она такъ страшно, такъ трагически обнаружилась черезъ годъ послѣ свадьбы, когда молодая чета, погостивъ въ Шотландіи въ помѣстьи родителей жены, только что устроилась въ Лондонѣ на Пиккадилли-Террасъ, и уже родилась дочь, Августа-Ада, которую Байрону такъ и не суждено было увидѣть иначе, какъ въ колыбели.

Интеллектъ говорилъ за счастье, но чувство не только не подавало на него надежды, но уже было уязвлено и отравлено. Нельзя, не надо отказывать такимъ бурнымъ самолюбцамъ, такимъ горячимъ сердцамъ, каково было сердце Байрона. Онъ не могъ забыть отказа, сдѣланнаго, можетъ быть, лишь изъ холодной предосторожности. Не могъ, хотя повидимому хотѣлъ. Отказъ этотъ дѣйствительно далъ "цѣлый міръ горести", и не только поэту, но и его женѣ.