Лучше всего взаимныя отношенія матери и сына видны изъ переписки Байрона съ его сестрой Августой, дочерью Джона Байрона отъ перваго брака, жившей съ бабушкой по матери, лэди Гольдернесъ. Байронъ впервые увидѣлъ свою сестру лишь въ 1802 году, когда лэди Гольдернесъ умерла, потому что мать его была въ ссорѣ съ первой тещей своего мужа.

Но съ этого времени отношенія ихъ стали нѣжно-братскими и оставались до конца дней поэта такими и послѣ брака Августы съ ея двоюроднымъ братомъ. маіоромъ Ли.

Письмо отъ 25 октября 1804 года ясно отражаетъ близость брата и сестры. Здѣсь Байронъ отзывается и на извѣстіе о любви своей сестры къ маіору Ли, котораго онъ называетъ просто "вашъ двоюродный братъ". Въ этомъ же письмѣ даже ярко сказывается и надѣлавшее впослѣдствіи столько бѣдъ Байрону его высокомѣріе въ отношеніи къ людямъ. Поразителенъ и общій тонъ письма для 16-ти лѣтняго юноши. Чувствуется какъ рано началась его душевная жизнь. Тутъ же въ постскриптумѣ и первое упоминаніе о ссорахъ съ матерью.

"Дорогая моя Августа, -- согласно твоему желанію, а также изъ благодарности за твое милое письмо, спѣшу возможно скорѣй отвѣтить тебѣ. Радъ слышать, что хоть что-нибудь хорошо обо мнѣ отзывается; но если источникъ тотъ, о которомъ ты говоришь, боюсь, что все преувеличено. Отъ мысли, что ты несчастлива, дорогая сестра, я самъ чувствую себя несчастнымъ; еслибъ въ моей власти было облегчить твое горе, ты скоро-бы воспрянула духомъ; такъ какъ этого нѣтъ, я сочувствую тебѣ больше, чѣмъ ты могла ожидать. Но, все-таки, право-же (прости, ceстренка), мнѣ хочется немножко посмѣяться надъ тобой, ибо, по моему скромному разумѣнію, любовь -- сущій вздоръ, простой жаргонъ комплиментовъ, небылицъ и обмана. Что до меня, такъ будь у меня пятьдесятъ любовницъ, я бы за двѣ недѣли перезабылъ ихъ всѣхъ; а еслибы случайно и вспомнилъ о которой-нибудь, то посмѣялся бы надъ этимъ, какъ надъ сномъ, и благословлялъ бы свою счастливую звѣзду за то, что она вырвала меня изъ рукъ лукаваго слѣпого божка. Выкинь ты этого своего кузена изъ своей хорошенькой головки (о сердцѣ, я думаю, здѣсь не можетъ быть и рѣчи), или, если ужъ ты такъ далеко зашла, отчего бы тебѣ не бросить стараго Гарпагона (я подразумѣваю генерала) и не сбѣжать въ Шотландію, благо ты теперь такъ близко отъ границы. Не забудь передать поклонъ отъ меня моему, опекуну, лорду Карлейлю, чей надменный ликъ я вотъ уже нѣсколько лѣтъ не имѣлъ счастья созерцать и теперь не стремлюсь добиться этой высокой чести. Твоей любимицы, лэди Гертруды, я не помню, -- скажи, она хорошенькая? Должно быть, да, ибо хотя весь родъ ихъ непріятный, чопорный, надутый, но собой они нельзя сказать, чтобы были не красивы. Помню, лэди Кавдоръ была хорошенькая, милая женщина; твоя сентиментальная Гертруда не похожа на нее? Я слышалъ, что и герцогиня Рутландская была красива, но объ ея характерѣ мы говорить не будемъ, ибо я ненавижу скандалы.

Прощай, моя прелестная сестричка, прости меня за легкомысліе, пиши скорѣе; храни тебя Боже.

Твой сердечно любящій братъ Байронъ.

P. S. Я оставилъ матушку въ Саутуэлѣ, въ страшномъ гнѣвѣ на тебя за то, что ты не пишешь. Съ грустью долженъ сказать, что мы со старушкой живемъ не какъ ягнята на лугу; но я думаю, что виноватъ во всемъ я самъ: я слишкомъ большой непосѣда, а моей аккуратной мамашѣ это не правится; мы расходимся во взглядахъ, начинаемъ пререкаться и -- къ стыду моему -- немножко ссоримся, хотя послѣ бури наступаетъ затишье. Что сталось съ нашей теткой, милой старомодной Софіей? Гдѣ она? Еще въ странѣ живыхъ. или уже воспѣваетъ пѣснопѣнія съ блаженными въ мірѣ иномъ? Прощай -- здѣсь мнѣ довольно хорошо и удобно. Друзей у меня немного, хоть отборные; среди нихъ на первое мѣсто ставлю лорда Целавэра; онъ очень мнѣ милъ и мой близкій другъ. Ты знакома съ этой семьей? Лэди Делавэръ часто бываетъ въ городѣ, -- ты, можетъ быть, видала ее; если она похожа на сына, это самая милая женщина въ Европѣ. Знакомыхъ у меня куча, но всѣ они для меня не идутъ въ счетъ. Прощай, милая Августа .

Наиболѣе подробно о послѣднемъ актѣ долгой семейной драмы юности поэта разсказывается въ письмѣ отъ 2-го ноября того же года.

"Теперь, Августа, я скажу тебѣ секретъ; быть можетъ, я покажусь тебѣ непочтительнымъ, но, вѣрь мнѣ, моя привязанность къ тебѣ покоится на болѣе прочномъ основаніи. Мать моя въ послѣднее время вела себя по отношенію ко мнѣ такъ эксцентрично, что я не только не чувствую къ нея сыновней любви, но даже съ трудомъ сдерживаю свое отвращеніе. Я не могу пожаловаться на недостатокъ щедрости съ ея стороны, напротивъ, она всегда даетъ мнѣ довольно денегъ на мои расходы и больше, чѣмъ получаетъ или мечтаетъ получать большинство мальчиковъ. Но при всемъ томъ она такъ вспыльчива и нетерпѣлива, что близость вакацій больше пугаетъ меня, чѣмъ другихъ мальчиковъ возвращеніе послѣ праздниковъ въ школу. Прежде она баловала меня; теперь наоборотъ: на каждый пустякъ она коритъ и стыдитъ меня самымъ обиднымъ манеромъ, и всѣ наши споры въ послѣднее время еще обостряются моею ссорой съ предметомъ моей искренней и глубокой ненависти, лордомъ Грэемъ де Русинъ (Ruthin). Она требуетъ, чтобъ я объяснилъ, за что я не люблю его, а я не хочу; еслибъ я кому нибудь сказалъ объ этомъ, то, конечно ужъ тебѣ первой, дорогая Августа. Она настаиваетъ также, чтобъ я помирился съ нимъ, и разъ обмолвилась такою странной фразой, что я ужъ было подумалъ -- не влюбилась ли въ него наша вдовица. Но я надѣюсь, что нѣтъ, ибо онъ (на мой взглядъ) самый непріятный человѣкъ, какой только есть на свѣтѣ. Въ прошлыя вакаціи онъ разъ пріѣхалъ къ намъ; она грозила, бушевала, просила меня помириться съ нимъ, говоря, что онъ будто-бы "любятъ меня" и "желаетъ этого"; но у меня была такая уважительная причина не мириться, что ничего не помогло; до самаго его отъѣзда я не разговаривалъ съ намъ и не сидѣлъ съ нимъ въ одной комнатѣ. Безъ сомнѣнія, это кажется страннымъ, но еслибы стали извѣстны ихъ доводы -- чего никогда не будетъ, если только я могу помѣшать этому, -- мое поведеніе было-бы оправдано. Но если она и онъ опять намѣрены мучить меня такимъ образомъ, я не могу этому покориться. Ты, Августа, единственная изъ всѣхъ родныхъ, относишься ко мнѣ дружественно; если и ты меня покинешь, мнѣ некого будетъ любить, кромѣ Делавэра Еслибъ не онъ, Гарроу былъ бы пустыней, и мнѣ стало бы противно жить тамъ. Ты хочешь, чтобъ я сжигалъ твои письма; право-же, я не могу; во я постараюсь спрятать ихъ такъ, чтобъ ихъ никто не увидѣлъ. Если ты станешь жечь мои, я буду чудовищно золъ, береги ихъ до нашей встрѣчи".