Приведенныя здѣсь письма Байронъ писалъ изъ Гарроу, одной изъ большихъ такъ называемыхъ "общественныхъ школъ" Англіи, гдѣ получаютъ образованіе дѣти богатыхъ родителей.
Въ Гарроу Байронъ поступилъ 13 1/3 лѣтъ, послѣ очень неправильно полученнаго элементарнаго образованія. При вступленіи во владѣніе Ньюстэдскимъ аббатствомъ г-жа Байронъ покинула Шотландію и поселилась въ мѣстечкѣ Саутуэлѣ, около Ноттингама, по сосѣдству со своимъ новымъ имѣніемъ. Аббатство надо было еще вновь отдѣлать послѣ плохого хозяйничанья "худого лорда". Поэтому старый замокъ, нѣкогда монастырь, былъ отданъ въ аренду упомянутому въ письмѣ къ Августѣ лорду Грэю, и такимъ образомъ дѣтство Байрона тамъ не прошло. Только отъ времени до времени наѣзжалъ онъ туда изъ Ноттингама. Отчасти городскую жизнь должна была предпочесть г-жа Байронъ и ради здоровья сына. Это же здоровье мѣшало и его ученью. Такъ, пока они жили въ Ноттингамѣ, Байронъ лѣчился отъ хромоты у доктора Лэвендера, мучившаго мальчика какими-то приборами, долженствовавшими исправить его парализованную ногу. Въ это время съ нимъ занимался американецъ, оставшійся вѣрнымъ Англіи, д-ръ Роджерсъ. Неудовлетворительность лѣченія Лэвендера, однако, скоро обнаружилась, и опекунъ Байрона, лордъ Карлэйль, посовѣтовалъ обратиться къ д-ру Байли въ Лондонѣ. Тутъ, благодаря матери, занятія мальчика также не пошли вполнѣ правильно. Въ своихъ смѣнявшихъ гнѣвъ порывахъ къ нѣжности г-жа Байронъ слишкомъ часто брала сына изъ рукъ его новаго теперь учителя, д-ра Гленни, и оставляла его дома. Но новая система лѣченія опять не привела ни къ чему и тогда-то Байрона, наконецъ, оставили въ покоѣ и отдали въ настоящее учебное заведеніе. Извѣстно, что со своей хромотой онъ лучше всего съумѣлъ справиться самъ, такъ же точно, какъ самъ, своими средствами, онъ съумѣлъ отдѣлаться и отъ унаслѣдованной отъ матери тучности.
Въ Гарроу Байронъ попалъ въ руки директора школы Іосифа Дрэри, хорошо понявшаго, съ кѣмъ онъ имѣетъ дѣло. Онъ не отвергъ плохо приготовленнаго, но высокоталантливаго мальчика и старался постепенно ввести его въ рутину стариннаго учебнаго заведенія съ его системой фэговъ, т, е. подчиненія младшихъ старшимъ, съ старомоднымъ обученіемъ древнимъ языкамъ и, наконецъ, съ его непривычной для молодого лорда дисциплиной. Этотъ Іосифъ Дрэри, котораго Байронъ въ письмѣ къ сестрѣ называетъ "самымъ отличнымъ изъ извѣстныхъ ему клерджимэновъ", и остался навсегда свѣтлымъ воспоминаніемъ поэта.
Въ большихъ англійскихъ школахъ, кромѣ научнаго образованія, до сихъ поръ крайне своеобразнаго, молодежь занята еще тремя вещами, которыя потомъ холитъ и лелѣетъ каждый англичанинъ и отъ которыхъ зависитъ его успѣхъ въ жизни. Это -- спортъ, краснорѣчіе и дружба.
Всевозможныя игры: футтболъ, крокетъ, боксъ, бѣганье взапуски, гребля -- все это въ глазахъ англичанина необходимо для настоящаго человѣка. Это поддерживаетъ его здоровье, даетъ энергію и, при важной роли, какую играетъ спортъ въ англійской жизни, способствуетъ даже положенію въ обществѣ. Дружба даетъ связи, вводитъ въ жизнь въ этой странѣ, гдѣ клубы составляютъ самый центръ всѣхъ проявленій общественности. Мужская дружба въ Англіи превознесена и освящена традиціей. Друзья даютъ человѣку репутацію, поддерживаютъ и ведутъ въ жизни. Нечего говорить, что въ классической странѣ парламентаризма, митинговъ, избирательнаго права и бьющей ключомъ политической сознательности краснорѣчіе не только рычагъ и не только важное подспорье, но нѣчто необходимое всякому, кто не хочетъ остаться въ своемъ углу, почти каждодневное орудіе борьбы. Школы отвѣчаютъ на эти запросы и въ то же время привычка заставляетъ школьную рутину идти по тому же пути, какой установился въ жизни.
Вступивъ въ Гарроу, Байронъ впервые вышелъ изъ естественно узкаго круга домашнихъ знакомыхъ и родственниковъ своей матери и увидѣлъ свѣтъ.
На первыхъ порахъ онъ не могъ ему улыбнуться. Огромная требовательность и къ себѣ, и къ окружающимъ встрѣтилась со множествомъ препятствій. Наслѣдственный законодатель, гордый до высокомѣрія, онъ все-таки былъ сравнительно бѣденъ. Даже процессъ, выигранный въ пользу его завѣдывавшимъ его дѣлами Гансономъ и увеличившій его состояніе на цѣлыхъ 30000 фунтовъ (около 300000 рубл.), не дѣлалъ его еще достаточно богатымъ. Слишкомъ богата была среда, къ которой онъ принадлежалъ. Связей не было. Кресло Байроновъ давно пустовало въ палатѣ, а г-жа Байронъ почти порвала съ высшимъ свѣтомъ. Волкомъ долженъ былъ поэтому сначала смотрѣть въ аристократической школѣ нашъ поэтъ и скорѣе какъ пришлецъ пріобрѣтать друзей, чѣмъ сразу занять то положеніе, какое могло бы польстить его ненасытному самолюбію. Но главное -- хромота. Хромой красавецъ страдалъ отъ этого недостатка, дѣлавшаго ему недоступнымъ множество упражненій, которыя тѣшили его товарищей и приносили популярность, почти славу. Огромнымъ напряженіемъ воли надо было при такихъ обстоятельствахъ завоевать себѣ шагъ за шагомъ расположеніе и почетъ. Но тутъ уже такъ рано начала сказываться внутренняя сила и обаятельность Байрона. Въ физическихъ упражненіяхъ онъ не только не отстаетъ отъ другихъ, но даже опережаетъ очень многихъ. Въ спискахъ игроковъ въ крокетъ, когда воспитанники Гарроу вступали въ состязаніе съ воспитанниками Итона, встрѣчается и имя Байрона, что показываетъ, какимъ хорошимъ игрокомъ его считали въ школѣ. Но болѣе всего увлекается Байронъ плаваньемъ. Въ водѣ вовсе не видно хромоты и она нисколько не мѣшаетъ. Упражненіе въ этомъ спортѣ сдѣлало его однимъ изъ лучшихъ пловцовъ міра. Въ его перепискѣ рано начинаютъ попадаться упоминанія въ родѣ того, что онъ проплылъ недавно по Темзѣ три мили, не останавливаясь. Такъ отвоевывалъ Байронъ себѣ положеніе среди товарищей.
Гораздо легче было, конечно, блеснуть поэту своими умственными совершенствами. Въ Гарроу происходили соревнованія въ краснорѣчіи. Будущій членъ палаты лордовъ естественно увлекся этимъ искусствомъ. Онъ считалъ его своимъ и принадлежащимъ ему по праву. И онъ успѣлъ и тутъ. Директоръ школы, Дрэри, считалъ его будущимъ великимъ ораторомъ. Объ этихъ успѣхахъ Байронъ писалъ своей сестрѣ Августѣ 6-го августа 1805 года. Характерно тутъ также обостреніе отношеній съ матерью,
"Ну съ, дражайшая Августа, вотъ я и снова въ домѣ моей матери, который вмѣстѣ съ его хозяйкой пріятенъ, какъ всегда. Въ настоящую минуту я сижу vis-à-vis и tête à tête съ этой милой особой, которая, въ то время, какъ я пишу тебѣ, разливается въ жалобахъ на твою ingratitude, косвенно давая мнѣ понять, что мнѣ бы не слѣдовало переписываться съ тобой, и въ заключеніе заявляетъ, что если когда нибудь, по истеченіи срока моего несовершеннолѣтія, я приглашу тебя въ свой домъ, она никогда болѣе не удостоитъ осчастливить его своимъ августѣйшимъ присутствіемъ. Представь себѣ, смѣха ради, мою торжественную физіономію, приличествующую моменту, и кротость агнца въ лицѣ ея сіятельства, которое, по контрасту съ моимъ ангелоподобнимъ visage, являетъ собою поразительный образчикъ фамильной живописи, а на заднемъ планѣ портреты моего прадѣда и прабабушки, которые словно съ жалостью смотрятъ изъ рамокъ на своего злополучнаго потомка, по своимъ достоинствамъ и дарованіямъ заслуживающаго менѣе суровой участи. Въ этомъ саду Эдема мнѣ предстоитъ провестй цѣлый мѣсяцъ; въ Кэмбриджъ я не поѣду до октября, но въ сентябрѣ отправляюсь гостить въ Гэмпширъ, гдѣ и останусь до начала занятій. А пока, Августа, твои сочувственныя письма должны до извѣстной степени смягчать мои горести, хотя и слишкомъ смѣшныя, для того, чтобъ очень принимать ихъ къ сердцу но, право-же, болѣе непріятныя, чѣмъ забавныя.