Этотъ эпизодъ съ пистолетами, на который, будто, проговорившись, намекаетъ лэди Байронъ, нельзя не сопоставить съ разсказомъ Уебстера о его путешествіи съ Байрономъ изъ Ньюстэда въ Лондонъ. Байронъ, -- разсказываетъ Уебстеръ, -- вдругъ положилъ рядомъ съ собою пистолеты и при этомъ сдѣлалъ такое лицо, что Уебстеръ спросилъ его: "что это, вы хотите убить кого нибудь, что ли-? Байронъ отвѣчалъ, что у него предчувствіе, что его должны умертвить, и потому онъ всегда держитъ при себѣ пистолеты.
Объясненіе, можетъ быть, и придуманное тутъ же, вмѣсто того, чтобы обнажить глубокую, болѣзненную меланхолію своей растерзанной, вѣчно уязвляемой и разъ навсегда уязвленной души. Въ своихъ постоянныхъ голодовкахъ Байронъ прибѣгалъ часто къ опіуму. Онъ, конечно, не былъ нормальный человѣкъ, а лэди Байронъ не смогла и не съумѣла стать его "милымъ вожакомъ"; она испугалась его, испугалась мрака его души.
Но было ли хоть кому-нибудь по силамъ ужиться съ сумрачнымъ и невоздержанымъ поэтомъ? Во всякомъ случаѣ, безъ полнаго самоотверженія это было невозможно.
Любить поэта нельзя, не зная и не любя его "безумствъ". Трудность этого понялъ Байронъ, когда онъ жалобно пропѣлъ:
Мои вины, быть можетъ, знаешь,
Мои безумства -- можно ль знать?
Въ серединѣ марта былъ подписанъ супругами актъ о разводѣ, а въ концѣ апрѣля Байронъ навсегда покинулъ Англію.
IV.
Проѣхавъ черезъ Гентъ, Антверпенъ и Брюссель, а затѣмъ поднявшись вверхъ по Рейну, Байронъ въ іюнѣ 1816 года находился уже въ Швейцаріи, на озерѣ Леманѣ, въ окрестностяхъ Женевы. Здѣсь на его пути появился новый другъ, источникъ новаго, болѣе глубокаго раздумья, новыхъ, болѣе смѣлыхъ поэтическихъ увлеченій -- Шелли. И дружба обоихъ поэтовъ продолжалась потомъ долго, до самой смерти пѣвца "Королевы Мэбъ" и "Аластора".
Шелли и Байронъ были оба въ это время изгнанниками и отверженными: Шелли -- какъ авторъ надѣлавшей столько шума "Королевы Мэбъ", какъ пламенный проповѣдникъ слишкомъ передовыхъ для того времени политическихъ принциповъ въ Ирландіи, какъ завѣдомый атеистъ и, наконецъ, какъ зять извѣстнаго вольнодумца, Годвина, Шелли былъ теперь женатъ вторично на Мэри Годвинъ, а его первая жена, покинутая имъ, вѣроятнѣе всего, по ея собственной винѣ, утопилась въ Серпентайнѣ въ Гайдъ-Паркѣ, и этимъ общественное мнѣніе было еще болѣе возбуждено противъ молодого поэта. Байронъ находился теперь въ очень схожемъ положеніи. Вольномысліе его поэмъ и вообще весь либеральный складъ его мыслей, рѣчей и поступковъ уже давно начали возбуждать противъ него гоненіе, и появилась даже особая брошюра, обвинявшая его въ атеизмѣ. Она была доставлена въ книгоиздательство Муррея, и мы имѣемъ письмо Байрона, показывающее, что онъ, ознакомившись съ брошюрой въ рукописи, совѣтовалъ своему издателю отнюдь ради него не задерживать появленія ея въ свѣтъ, Холостая жизнь Байрона въ Лондонѣ такъ же, какъ и излишества его ранней молодости въ Ньюстэдѣ, пересуды о которыхъ сливались съ поэтическимъ дерзаніемъ его пламенныхъ поэмъ, дразнила воображеніе общества и заставляла представлять себѣ этого поэта, "веселаго, но никогда не довольнаго", какимъ-то фантастическимъ героемъ пороковъ и распутства. При такихъ обстоятельствахъ его разрывъ съ женой оказался набатомъ, призвавшимъ уже къ самому огульному, громогласному и злому преслѣдованію. Байронъ сталъ чѣмъ-то вродѣ козла отпущенія за всѣ пороки англійской знати, а настоящій скрывавшійся въ тѣни порокъ бросалъ въ него комья грязи, отвлекая отъ себя вниманіе и ловко кутаясь при этомъ въ лохмотья мѣщанскихъ добродѣтелей.