Черезъ мѣсяцъ послѣ этого письма Байронъ и переѣхалъ въ Пизу. Онъ поселился здѣсь на берегу Арно въ palazzo Lanfranghi вмѣстѣ со своимъ многочисленнымъ штатомъ прислуги, во главѣ съ Флетчеромъ, со всѣми своими четырнадцатью лошадьми, съ собаками и птицами, превращавшими его домъ въ звѣринецъ, но безъ которыхъ онъ съ самой юности не могъ обойтись.
Жизнь какъ будто-бы установилась теперь довольно прочно. Наступило время нѣкотораго затишья. Только чисто внѣшнія обстоятельства принудили къ новымъ скитаніямъ за эти послѣдніе два года, что Байронъ оставался еще въ Италіи.
Ранней весной 1822 года Байронъ ѣхалъ какъ-то верхомъ со своими друзьями -- съ молодымъ графомъ Гамба, братомъ Терезы Гвиччіоли, съ Шелли, Тралонеемъ и Гэ. Они уже возвращались домой съ прогулки, когда около воротъ города у нихъ произошло столкновеніе съ драгунскимъ сержантомъ Мази. Мази хотѣлъ перегнать компанію и задѣлъ одного изъ англичанъ, напоромъ своей лошади стараясь пробить себѣ дорогу. Завязалась ссора, и Мази обнажилъ саблю. Въ воротахъ города онъ распорядился также, чтобы всадники были остановлены. Къ тому же кто-то -- кто именно, это осталось невыясненнымъ -- ранилъ въ свалкѣ Мази ножомъ. Прислуга Байрона была арестована и въ томъ числѣ венеціанецъ Тита, бывшій гондольеръ, особенно привязанный къ Байрону. Большихъ усилій стоило замять дѣло и вырвать изъ рукъ правосудія слугъ. Этотъ эпизодъ былъ одной изъ причинъ, заставившихъ Байрона черезъ полгода покинуть Пизу и переѣхать въ Ливорно. Но тутъ случилось другое происшествіе. Слуги графовъ Гамба какъ-то повздорили съ слугами Байрона. Дѣло дошло до ножевой расправы. Байронъ вышелъ на балконъ и, угрожая пистолетомъ, заставилъ прекратить драку. Однако, и теперь опять возникло дѣло, въ результатѣ котораго оказалось необходимымъ покинуть Тоскану. Тогда Байрону пришлось просить разрѣшенія поселиться уже въ Генуѣ, его послѣднемъ мѣстопребываніи въ Италіи.
Эти, чисто случайныя, обстоятельства имѣли такое значеніе для Байрона, конечно, не спроста.
Онъ жилъ съ отцомъ и сыномъ, графами Гамба, принадлежавшими къ карбонаріямъ. Полиція слѣдила поэтому не только за ними, но и за нимъ самимъ. И Байронъ, несомнѣнно, былъ дѣйствительно очень близокъ къ освободительному движенію Италіи. Можетъ быть, въ его домѣ въ Пизѣ былъ даже складъ оружія. Въ его письмахъ этого времени часто встрѣчаются намеки на итальянское революціонное движеніе. Онъ привѣтствуетъ неаполитанское возстаніе, австрійцевъ называетъ то гуннами, то варварами, и, наконецъ, его "Видѣніе Данте" уже прямо воспѣваетъ необходимость освобожденія и объединенія Италіи. Поэтъ вольнодумецъ, съ его свободолюбивыми идеями, какъ англійскій пэръ, былъ до извѣстной степени, конечно, въ безопасности по отношенію къ австрійской полиціи; но она всегда была рада отъ него отдѣлаться, и оттого-то разсказанныя мелкія событія принимали характеръ политическій.
Помимо этихъ обстоятельствъ, общій укладъ жизни Байрона былъ, однако, все-таки относительно устойчивъ. Онъ въ сущности жилъ въ семьѣ. Въ свѣтъ его больше не манило и знакомствъ теперь было мало. "Веселый, но никогда не довольный" прожигатель жизни и дэнди теперь былъ скорѣе доволенъ, но не веселъ.
Теперь онъ болѣе чѣмъ когда-либо отдался литературной дѣятельности. Болѣе чѣмъ когда-либо онъ работалъ и жилъ всецѣло литературными интересами" Онъ достигъ вершины всемірной извѣстности. Если то, что онъ писалъ за эти два года, и не имѣло того немедленнаго и шумнаго успѣха, къ какому онъ привыкъ во времена своихъ первыхъ поэмъ, то теперь онъ могъ гордо заявлять: "я очень мало дорожу мнѣніемъ англичанъ, потому что мои читатели уже давно -- вся Европа и Америка". Онъ зналъ, что въ Германіи, въ Веймарѣ у него былъ пламенный поклонникъ, и имя его было Гёте. Его переводили чуть ли не на всѣ языки міра и въ Ливорно на одномъ американскомъ суднѣ его чествовали такъ, какъ никогда не чествовали на родинѣ. Естественно поэтому, что глазѣвшіе на него путешественники англичане, толпившіеся еще въ Венеціи на Лицо, пока онъ ѣздилъ верхомъ, подкупавшіе его прислугу чтобы попасть въ его домъ и разсказать о немъ новую сплетню, теперь хотя и раздражали его, но уже менѣе волновали своими пересудами. Въ 1823 году Байронъ писалъ изъ Генуи Джону Ганту словами, которыя совершенно были невозможны въ устахъ молодого Байрона. "Время и правда, вѣроятно, уничтожатъ эту враждебность ко мнѣ, или во всякомъ случаѣ ея послѣдствія, но пока надо считаться. Все, что я выпустилъ за это послѣднее время въ свѣтъ, проваливалось; но я не отчаиваюсь отъ этого, потому что писать и творить -- это стало привычкой моего ума, передъ которой изданіе и успѣхъ -- предметы менѣе важные, -- не причины, а слѣдствія, такія же, какія бываютъ и у всякой другой дѣятельности. Я достаточно имѣлъ въ своей жизни успѣха, достаточно я подвергался и нападкамъ; то и другое мнѣ уже не ново; я продолжаю творить по той же причинѣ, по какой я продолжаю ѣздить верхомъ, читать, купаться или путешествовать, -- это уже вошло въ привычку". Еще двумя годами раньше Байронъ писалъ Муррею:
"Любезный Муррей! Я обдумалъ то, о чемъ мы недавно переписывались, и хочу предложить вамъ слѣдующій условія на будущее время:
1) Вы должны мнѣ писать о себѣ, о здоровьѣ и благополучіи всѣхъ друзей, но бо мнѣ совсѣмъ мало, или ничего.