Если вы можете соблюсти эти условія, то вы избавите и себя, и другахъ отъ нѣкоторыхъ непріятностей. Не вынуждайте меня подняться, потому что если я поднимусь, такъ это будетъ уже дѣло не малое. Если же вы не можете соблюсти этихъ условій, то мы перестанемъ переписываться, не переставая быть друзьями".
И Байронъ работалъ за это время какъ никогда. Въ его письмахъ часто попадается замѣчаніе: "я посылаю своему издателю гораздо больше, чѣмъ онъ можетъ напечатать". Отправляя Муррею рукопись своего "Каина", Байронъ писалъ ему: "Вы, по крайней мѣрѣ, должны будете признать мою легкость въ работѣ и мое разнообразіе, если только вы примете въ соображеніе, что я сдѣлалъ за послѣдніе пятнадцать мѣсяцевъ, несмотря на то, что моя голова полна всякими посторонними предметами". Байронъ разумѣетъ тутъ пятую пѣсню "Донъ-Жуана", "Сарданапала", "Видѣніе Послѣдняго суда" и "Двое Фоскари"; но за всѣмъ этимъ быстро слѣдовалъ "Каинъ", это своеобразное произведеніе, написанное, -- какъ выражается Байронъ, -- "въ стилѣ манфредовской метафизики и полное особой титанической декламаціи", а потомъ: "Синіе чулки", "Небо и земля", "Вернеръ", "Преображенный уродъ", шестая и седьмая пѣсни "Донъ-Жуана", "Бронзовый вѣкъ" и, наконецъ, остальныя восемь пѣсенъ "Донъ-Жуана". Все это создано отъ января 1821 года до весны 1823 года.
Никогда не былъ Байронъ болѣе писателемъ, чѣмъ именно въ это время. Онъ старается вліять, создаетъ свою собственную литературную теорію. Онъ озабоченъ тѣмъ, какое мѣсто онъ займетъ въ исторіи англійской литературы. Наконецъ, въ немъ вновь подымается старый полемическій задоръ. Посвященіе "Донъ Жуана" Соути еще не было напечатано; но врагъ его нашелъ уже нападки на себя въ самомъ текстѣ поэмы. Это былъ отвѣтъ на статью Соути о "сатанинской школѣ поэзіи". Соути, въ свою очередь, отвѣтилъ письмомъ въ "Курьерѣ" въ январѣ 1822 года, гдѣ онъ обвинялъ Байрона за то, что "Донъ-Жуанъ" вышелъ анонимно. Байронъ послалъ секундантовъ. Дуэли, однако, не состоялось. Это лишь одинъ эпизодъ въ полемикѣ Байрона. Важнѣе его выходъ въ область критики. Байронъ опять обрушился чуть ли не на всю современную англійскую литературу и въ то же время даже на самого Шекспира, котораго онъ зналъ отлично и постоянно цитировалъ, очевидно, наизусть въ своихъ письмахъ. Еще въ своихъ "Англійскихъ бардахъ" Байронъ задѣлъ Боульза, издателя Попа. Это вспомнилъ Боульзъ, когда послѣ новаго изданія Попа Кэмпбель напалъ на него за его строгія сужденія о Попѣ, и ему пришлось отвѣчать. Такъ какъ имя Байрона оказалось также задѣтымъ, онъ вмѣшался въ этотъ споръ, вызвавшій цѣлый рядъ статей и брошюръ, и объявилъ себя пламеннымъ поклонникомъ Попа. Попъ -- вотъ великій поэтъ по его мнѣнію. Это мнѣніе, теперь кажущееся еще болѣе страннымъ, чѣмъ прежде, и было косвеннымъ выпадомъ на современныхъ поэтовъ, а въ томъ числѣ и на того же ненавистнаго Соути. Не признавать Пола, классика самой классической поры англійской литературы, составляло одинъ изъ основныхъ принциповъ поэтовъ-лэкистовъ, къ которымъ принадлежалъ Соути. Байронъ со своимъ раціоналистическимъ умомъ и реалистическимъ даже среди романтическихъ увлеченій воображеніемъ никогда не могъ понять ни Вордсворта, ни Кится; а такъ какъ и Вордсвортъ и Соути были консерваторами въ политикѣ, Байрона еще большій бралъ задоръ уничтожить эту "школу Бедлама", этихъ "поэтовъ предмѣстій". (Ср. въ настоящемъ томѣ въ примѣч. къ "Донъ-Жуану" письмо Байрона въ ред. "Blackwood Magazine".
Полемика эта связана была и съ собственными неуспѣхами Байрона, къ которымъ онъ въ душѣ все-таки относился, конечно, менѣе спокойно, чѣмъ въ приведенномъ письмѣ къ Джону Гэнту.
Со времени "Марино Фальеро" Байронъ сталъ драматургомъ, и долгое время его переписка пестритъ замѣчаніями о теоріи драмы. Байронъ хочетъ создать драму, "построенную по иной системѣ, чѣмъ этого хочетъ современное безуміе".
Байронъ хотѣлъ быть классикомъ. Онъ признаетъ Попа и даже Бенъ-Джонсона и Драйдена, но Шекспира, которымъ увлекаются лэкисты, онъ склоненъ ставить очень низко, какъ драматурга. Онъ пишетъ въ другомъ мѣстѣ, что "единства составляютъ для него предметъ существенно важной заботы." Онъ "скорѣе школы Альфіери, чѣмъ англійской".
При подобныхъ воззрѣніяхъ, считая себя новаторомъ въ драмѣ, Байронъ, однако, упорно повторяетъ, что пишетъ отнюдь не для театра.
Вопросомъ о возможности постановки его драмъ Байронъ былъ особенно занятъ во времена "Марино Фальеро". До него дошелъ слухъ, что одинъ лондонскій театръ уже началъ разыгрывать его пьесу, Онъ тотчасъ пишетъ, чтобы Муррей прекратилъ это. "Ничего я не принимаю болѣе къ сердцу изъ моихъ литературныхъ дѣлъ, -- пишетъ онъ Муррею, -- какъ необходимость воспрепятствовать тому, чтобы моя пьеса попала на сцену". Каково же было негодованіе Байрона, когда онъ узналъ, что въ Парижѣ "Марино Фальеро" поставили, и эта пьеса провалилась. Этотъ провалъ не давалъ ему покоя. Онъ пишетъ графинѣ Гвиччіоли:
"Вотъ вся правда о томъ, о чемъ я говорилъ вамъ нѣсколько дней тому навалъ, -- какимъ образомъ я былъ принесенъ въ жертву во всѣхъ отношеніяхъ, не зная, за что и почему. Трагедія, о которой идетъ рѣчь, не написана и не предназначается для сцены (и никогда на ней не будетъ); планъ ея -- вовсе не романтическій; напротивъ, она написана съ соблюденіемъ правилъ, съ строжайшею вѣрностью единству времени и лишь съ немногими отступленіями отъ единства мѣста. Вамъ хорошо извѣстно, имѣлъ ли я намѣреніе поставить ее на сцену, -- такъ какъ, вѣдь, она писалась рядомъ съ вами и въ минуты, конечно, гораздо болѣе трагическія для меня, какъ для человѣка, чѣмъ какъ для автора, -- потому что вы находились въ ту нору въ тревогѣ и опасности. И вдругъ, я читаю въ вашей газетѣ, что составился какой-то заговоръ, образовалась какая-то партія, между тѣмъ, какъ я самъ не понималъ въ этомъ дѣлѣ ни малѣйшаго участія. Говорится, что авторъ читаетъ трагедію!!! Гдѣ же кто? въ Равеннѣ?-- и кому? можетъ быть, Флетчеру!!! (слуга) -- этому славному литератору, и пр. и пр.?.