При чрезмѣрномъ самолюбіи Байрона этотъ неуспѣхъ его созданія для него, конечно, все-таки остался неуспѣхомъ; а ничего подобнаго Байронъ, чтобы онъ ни говорилъ, переносить не былъ способенъ. Театръ, гдѣ не могутъ имѣть успѣха его пьесы, онъ долженъ презирать.
Настоящій успѣхъ имѣлъ изъ произведеній Байрона этого періода лишь "Каинъ", несмотря на то, что ни одно его созданіе не вызвало въ Англіи такого негодованія. За него, однако, заступился Вальтеръ Скоттъ и отсюда вновь возникло сближеніе обоихъ поэтовъ. Байронъ писалъ Вальтеръ Скотту, чтобы поблагодарить за разрѣшеніе посвятить ему это новое произведеніе:
"Любезный сэръ Вальтеръ, -- нечего и говорятъ, какъ я вамъ благодаренъ; но мнѣ приходится сознаться въ неблагодарности, потому что я вамъ такъ долго не отвѣчалъ. Съ тѣхъ поръ, какъ я покинулъ Англію (и далеко не обычнымъ способомъ), я написалъ сотенъ пять дѣловыхъ писемъ и т. п. равнымъ болванамъ -- безъ всякихъ затрудненій, хотя и безъ всякаго удовольствія; сто разъ собирался писать вамъ, потому что всегда о васъ помню, но до сихъ поръ просто не имѣлъ возможности сдѣлать то, что давно слѣдовало сдѣлать. Я могу это объяснить той же причиной, въ силу которой человѣкъ испытываетъ тревожное состояніе, ухаживая за равной ему по происхожденію красивою женщиною, въ которую онъ серьезно влюбленъ; а между тѣмъ, вѣдь мы, атакуя свѣженькую горничную, не чувствуемъ (конечно, я говорю о временахъ минувшихъ) никакихъ сентиментальныхъ угрызеній совѣсти и вовсе не стараемся смягчать свои добродѣтельныя намѣренія.
Я обязанъ вамъ гораздо больше, чѣмъ обычными литературными и дружескими одолженіями: вѣдь вы въ 1817 г. оказали мнѣ такую услугу, для которой требовалась не только любезность, но прямо мужество; вы вспомнили обо мнѣ въ такихъ выраженіяхъ, которыми я всегда буду гордиться и которыя въ особенности дороги были въ такое время, когда, какъ говорится въ пословицѣ: "весь свѣтъ и его жена" старались меня унизить. Я говорю о статьѣ въ "Quarterly Review" по поводу третьей пѣсни Чайлѣдъ-Гарольда. Муррей сообщилъ мнѣ, что эта статья написана вами, -- да я догадался бы объ этомъ и безъ его сообщенія, потому что на свѣтѣ нѣтъ двухъ человѣкъ, которые могли бы и захотѣли бы въ ту нору такъ написать. Будь это обыкновенная критическая статья, -- какъ бы она ни была краснорѣчива и лестна для меня, -- я, конечно, чувствовалъ бы себя очень польщеннымъ и, безъ сомнѣнія, былъ бы очень благодаренъ, но не испытывалъ бы такого чувства, какое вызывается чрезвычайною сердечностью вашихъ словъ. Самая запоздалость этого признанія можетъ служить доказательствомъ того, что я не забылъ оказаннаго вами одолженія; могу васъ увѣрить, что воспоминаніе о немъ не покидало меня во все это время. Прибавлю еще по этому поводу, что, какъ мнѣ кажется, вы да Джеффри, да Ли Гэнтъ были единственными литераторами изъ множества, которыхъ я знаю (и изъ которыхъ многимъ я оказывалъ услуги), рѣшившимися именно въ то время сказать въ мою пользу, хоть анонимно, хоть бы одно слово. И изъ этихъ трехъ литераторовъ одного я никогда не видалъ, второго видѣлъ гораздо меньше, чѣмъ желалъ, а третій не былъ мнѣ вовсе ничѣмъ обязанъ; при этомъ, на первыхъ двухъ я раньше нападалъ -- на одного въ нѣсколько вызывающемъ тонѣ, а на другого довольно безпутно. Такимъ образомъ, вы "осыпали меня горячими углями" въ истинно-евангельскомъ смыслѣ, -- и могу васъ увѣрить, что эти угля прожгли меня до самаго сердца.
Я радуюсь, что вы приняли мое посвященіе ("Каина"). Я хотѣлъ было, вмѣсто того, посвятилъ вамъ Фоскари, но, во-первыхъ, мнѣ сказали, что Каинъ -- наименѣе плохое изъ этихъ двухъ произведеній, а во-вторыхъ, въ одномъ изъ примѣчаній къ Фоскари я отозвался о Соути, какъ о мошенникѣ, да вспомнилъ, что онъ принадлежитъ къ числу вашихъ (хотя и не моихъ) друзей, и что невѣжливо было посвящать одному изъ друзей такую вещь, въ которой есть столь неделикатныя выраженія о другомъ другѣ. А, впрочемъ, лавреата я не оставлю въ покоѣ, пока окончательно съ нимъ не раздѣлаюсь. Я люблю шумъ, и всегда любилъ, съ дѣтства, и долженъ сказать, что въ этой своей склонности я всегда находилъ наиболѣе легкое удовлетвореніе, какъ поэтъ и какъ человѣкъ. Вы говорите, что у васъ нѣтъ зависти, а я спрошу, какъ Босвелль у Джонсона: "Да кому же могли бы вы завидовать?" -- конечно, никому изъ нынѣ живущихъ, да и изъ умершихъ (принимая во вниманіе всѣ обстоятельства) не знаю кому? Я не люблю надоѣдать вамъ разсужденіями о шотландскихъ романахъ (какъ ихъ обыкновенно называютъ хотя два изъ нихъ -- совсѣмъ, а остальные наполовину англійскіе). Но ничто не можетъ и никогда не могло убѣдить меня, съ тѣхъ поръ, какъ я провелъ первыя десять минутъ въ вашемъ обществѣ, въ томъ, что вы не призваны именно къ этому роду произведеній. Для меня въ этихъ романахъ такъ много шотландской старины (вѣдь я воспитывался настоящимъ шотландцемъ до десяти лѣтъ), что я никогда съ ними не разстаюсь; еще недавно, переѣзжая изъ Равенны въ Пизу, я отправилъ всю свою библіотеку впередъ за исключеніемъ только этихъ книгъ, которыя я удержалъ при себѣ, хотя уже и знаю ихъ наизусть".
Что "Каинъ" не пройдетъ даромъ Байрону, -- это предвидѣлъ Муррей, когда прочелъ его еще въ рукописи; онъ просилъ кое-что измѣнить. Байронъ писалъ ему на это совершенно такъ же, какъ раньше онъ писалъ по поводу "Донъ Жуана":
"Любезный Муррей. Два мѣста не могутъ быть передѣланы, не заставляя Люцифера говорить на манеръ епископа Линкольнскаго, -- что было бы вовсе не въ натурѣ перваго изъ этихъ лицъ. Сужденіе (о старыхъ мірахъ) взято изъ Кювье, что я и объяснилъ въ дополнительномъ примѣчаніи къ предисловію. Другое мѣсто -- также въ характерѣ лица; если оно окажется безсмыслицей, -- тѣмъ лучше: значитъ, оно никого не обидитъ, и чѣмъ глупѣе выставленъ будетъ Сатана, тѣмъ безопаснѣе для всѣхъ и каждаго. Что до "тревоги" и прочаго, то неужто вы въ самомъ дѣлѣ думаете, что подобныя вещи могутъ кого-нибудь сбить съ толку? Развѣ онѣ нечестивѣе мильтоновскаго Сатаны или эсхиловскаго Прометея, или даже хотя бы саддукеевъ вашего завистливаго приходскаго попа, сфабриковавшаго "Паденіе Іерусалима"? Развѣ Адамъ, Ева, Ада и Авель не столь же благочестивы, какъ и самый катехизисъ"?
Нѣсколько возмущенъ былъ "Канномъ" и Гобгоузъ. По крайней мѣрѣ, Байронъ замѣчаетъ о немъ въ одномъ изъ своихъ писемъ: "онъ разразился длиннымъ разсужденіемъ (и совсѣмъ безъ всякаго повода, потому что я не помню, чтобы спрашивалъ его мнѣнія) о сюжетѣ "Каина" (правда, онъ увѣряетъ, не съ религіозной точки зрѣнія); это разсужденіе по характеру своихъ выраженій подстать самому грубому журналу самаго низкаго издательскаго типа, какой мнѣ когда либо попадался на глаза". Если такъ относились друзья, то что могла сказать церковь? Это была буря негодованія. Появилась даже спеціальная проповѣдь одного ирландскаго священника, сказанная противъ Байрона. Давно не было столько шума вокругъ его имени. Зато друзья-поэты всѣ въ одинъ голосъ нашли "Каина" однимъ изъ лучшихъ произведеній поэта. Муръ говорилъ, что "если многіе содрогнутся отъ его кощунства, тѣмъ не менѣе всѣ должны пасть ницъ передъ его величіемъ".