Еще въ 1820 году Байронъ подумывалъ о собственномъ періодическомъ изданіи. Онъ звалъ и Мура; но осторожный ирландецъ отклонилъ это предложеніе. Теперь, когда Байронъ чувствовалъ, насколько пошатнулась его слава, эта мысль снова начала занимать его. Письма къ Муррею за это время становятся все нервнѣе. Байронъ уже не можетъ всецѣло на него надѣяться. Его переводъ "Morgante Maggiore" Пульчи, которому онъ придавалъ огромное значеніе, такъ и не увидѣлъ свѣта. Въ другихъ произведеніяхъ Муррей все просилъ сглаживать рѣзкость тона и рѣшительность образовъ. "Видѣніе страшнаго суда", написанное тотчасъ вслѣдъ за "Каиномъ", онъ придерживалъ. А Байронъ между тѣмъ хотѣлъ вліять. Мало для этого было одного чисто-художественнаго вліянія -- путемъ созданія поэтическихъ произведеній, какъ бы рѣзко окрашены они не были. Для полемическихъ цѣлей также былъ необходимъ собственный органъ. Вотъ, при подобныхъ-то обстоятельствахъ Шелли напомнилъ Байрону о своемъ другѣ Ли Гэнтѣ, уже давно черезъ Мура знакомомъ Байрону. Ли Гэнтъ въ это время былъ редакторомъ издаваемаго его братомъ Джономъ Гэнтомъ журнала "Examiner". Онъ былъ, слѣдовательно, лицо, вліятельное въ литературномъ мірѣ. Байронъ и Шелли и рѣшили поэтому, что его хорошо было бы сдѣлать редакторомъ и ихъ собственнаго журнала. "Examiner" могъ-бы поддержать его. Названіе для журнала было избрано: "Libеral".
Ли Гэнтъ получилъ вскорѣ приглашеніе отъ Байрона пріѣхать въ Италію и поселиться у него. Поэтъ-журналистъ это приглашеніе принялъ и явился къ Байрону съ больной женой и шестерыми дѣтьми. Palazzo Lanfranchi огласилось дѣтскими криками, и присутствіе ихъ, какъ это замѣчаетъ Байронъ во многихъ письмахъ, мало способствовало порядку и чистотѣ дома.
Что изъ этого журнала ничего не могло выйти и что Байронъ не сможетъ ужиться не только со всѣмъ семействомъ Гэнта, но даже съ однимъ его главою, -- это можно было предвидѣть заранѣе. Байронъ вообще не любилъ литераторовъ, а Ли Гэнта еще въ особенности. Когда-то, когда Ли Гэнтъ посвятилъ Байрону свою "Франческа Римини", оба поэта были въ хорошихъ отношеніяхъ. Тогда въ Лондонѣ Байронъ писалъ Гэнту дружескія письма и иногда приглашалъ его въ свою ложу въ театръ. Но это было давно. При теперешнемъ, нѣсколько озлобленномъ настроеніи по отношенію къ англійской литературѣ Байронъ не щадилъ и Гэнта. Онъ называлъ его главою "Cockney school" (школы просторѣчія). Искренности въ ихъ отношеніяхъ поэтому не могло быть. Кромѣ этого, Байронъ, какъ онъ позднѣе признается въ письмахъ къ Джону Гэнту, вовсе не могъ способствовать успѣху журнала. Лучшей изъ его вещей, напечатанныхъ въ "Либералѣ", было "Видѣніе страшнаго суда". Но оно скорѣе помѣшало, чѣмъ помогло популярности журнала. Если старикъ Гёте смѣялся до слезъ, читая эту сатиру, -- вовсе не такъ отнесся къ ней чопорный англійскій читатель. Онъ болѣе возмущался, чѣмъ восхищался. А вслѣдъ за "Видѣніемъ страшнаго суда" Байронъ заставилъ еще напечатать свой переводъ изъ Пульчи, что было уже совсѣмъ неразумно съ журнальной точки зрѣнія. Ошибку сдѣлалъ и Ли Гэнтъ. Онъ отказался отъ редакторства въ "Examiner", что совсѣмъ уронило его въ глазахъ Байрона. Ужъ слишкомъ понадѣялся также Ли Гэнтъ на кошелекъ Байрона.
"Либералъ" еще не вышелъ, когда случилось, кромѣ всего этого, одно горестное событіе и совсѣмъ запутало отношенія. Главный посредникъ между Гэнтомъ и Байрономъ, Шелли, 8 іюля 1822 года утонулъ вмѣстѣ со своимъ пріятелемъ Вилльямсомъ, совершая на "Аріелѣ" опасный переѣздъ отъ Пизы до Ливорно. Эта внезапная смерть поразила всѣхъ. "Можете себѣ представить, -- писалъ Байронъ Муррею, -- состояніе обѣихъ семей; я никогда не видѣлъ подобной сцены и не хочу увидѣть нѣчто подобное еще разъ". И поэтъ прибавляетъ, отдавая послѣднюю дань своему другу: "Вы всѣ грубо ошибались относительно Шелли; онъ былъ, безъ сомнѣнія, лучшій и наименѣе себялюбивый человѣкъ изъ всѣхъ, кого я зналъ. Я не зналъ ни одного человѣка, который рядомъ съ нимъ не показался бы просто скотомъ".
Вотъ этого отсутствія себялюбія у самого Байрона никакъ нельзя признать. Байронъ былъ своенравенъ и капризенъ, Поступиться своими интересами или своими удобствами ради человѣка, цѣликомъ зависящаго отъ него, этого нельзя было ждать отъ Байрона. Ли Гэнтъ и онъ должны были разойтись. Это и случилось очень скоро. "Либералъ" пересталъ существовать. Отношеніе Байрона къ "Либералу" теперь, когда опытъ уже сдѣланъ, видно изъ письма его къ Джону Гэнту отъ 17-го марта 1823 года:
"Сэръ, -- братъ вашъ перешлетъ почтою исправленную корректуру "Синихъ чулковъ" для одного изъ слѣдующихъ номеровъ вашего журнала; но мнѣ думается, что переводъ изъ Пульчи было бы лучше помѣстить въ ближайшемъ же нумерѣ, такъ какъ "Синіе чулки" вызовутъ раздраженіе въ извѣстномъ кругу вашихъ читателей.
Я продолжаю держаться того мнѣнія, что мое участіе въ какомъ-либо дѣлѣ можетъ принести ему что угодно, только не успѣхъ. Эта мысль въ первый разъ пришла мнѣ въ голову, когда я подумалъ, что, можетъ быть, лучше было бы издавать нѣчто вродѣ литературныхъ прибавленій къ "Examiner'у"; вторичная попытка была рискована, почему и не имѣла успѣха, -- кажется, двѣ присланныя мною пьесы болѣе, чѣмъ что-либо иное, ускорили эту неудачу. Не слѣдовало печатать моихъ произведеній въ такомъ количествѣ, въ особенности потому, что вамъ была извѣстна вообще моя непопулярность и общій походъ противъ моихъ сочиненій, начавшійся послѣ выхода въ свѣтъ послѣдняго тома г. Муррея. Мой талантъ (если онъ у меня есть) не укладывается въ тѣ рамки сочинительства, которыя наиболѣе пригодны для читателей періодическихъ изданій. Вѣроятно, теперь вы и сами уже убѣдились въ этомъ. Вашъ журналъ, если онъ будетъ продолжаться (а я не вижу причины, почему бы ему не продолжаться), найдетъ гораздо болѣе полезныхъ помощниковъ, чѣмъ я, въ лицѣ прочихъ настоящихъ и будущихъ своихъ сотрудниковъ. Можетъ быть, вамъ слѣдовало бы также, по крайней мѣрѣ въ настоящее время, ограничить число экземпляровъ двумя тысячами и затѣмъ увеличивать его постепенно, если это окажется необходимымъ. Неудовольствіе направлено не столько противъ васъ, сколько противъ меня, и я долженъ сознаться, что мнѣ больше хотѣлось бы выступить противъ него въ одиночку и схватиться съ нимъ въ мѣрѣ моихъ силъ. Г. Муррей, отчасти изъ чувства обиды, ибо онъ смертенъ, какъ я его изданія, хотя онъ и книгопродавецъ, надѣлалъ больше шуму, чѣмъ вы ожидали, и я тоже; вы, навѣрное, увидите это изъ перваго же моего произведенія, которое будетъ издано отдѣльно, а также и изъ тѣхъ, которыя появятся въ "Либералѣ". Ему приходится имѣть дѣло съ духовенствомъ, правительствомъ и публикой; я не особенно забочусь о нихъ, когда я дѣйствую въ одиночку; но я вовсе не хочу портить дѣло другимъ. Я считаю это неопровержимымъ фактомъ, такъ какъ не припомню, чтобы противъ васъ и вашей семьи и друзей высказывалось когда-либо такое сильное неудовольствіе, какъ съ тѣхъ поръ, когда вашъ братъ, въ несчастью для него, вступилъ со мною въ литературныя отношенія. Впрочемъ, я не покину "Либерала", не обдумавъ этого зрѣло, хотя и убѣжденъ, что ради вашей пользы долженъ это сдѣлать. Время и правда, вѣроятно, устранятъ кто враждебное ко мнѣ отношеніе -- или по крайней мѣрѣ его послѣдствія, -- но до тѣхъ поръ вамъ приходится быть страдательнымъ лицомъ. Каждое мое новое произведеніе сопровождалось полною неудачею. Я этимъ не огорчаюсь, потому что литературныя занятія вошли въ мою привычку, а успѣхъ я вообще изданіе сочиненій въ свѣтъ имѣютъ для меня очень второстепенное значеніе: это -- не причины, а слѣдствія. Я слышалъ уже столько похвалъ я порицаній, что они перестали быть для меня новостью, и если продолжаю сочинять, то только по той же причинѣ, по какой продолжаю ѣздить верхомъ, читать, купаться или путешествовать: это -- привычка".
Такими грустными мыслями закончились эти два года сравнительно спокойной жизни, жизни съ любимой женщиной, жизни дѣятельной и продуктивной, и послѣ столькихъ и разнообразныхъ усилій на литературномъ поприщѣ, теперь уже упорныхъ и продуманныхъ, занимавшихъ почти все время, а не такъ, какъ прежде, появлявшихся вспышками среди разсѣянной свѣтской жизни и любовныхъ приключеній.
Не такой гостепріимной, какъ казалось, представлялась теперь и Италія. То, что гнало изъ Англіи, не давало покоя и тутъ. Все отсталое, косное, все старозавѣтное, что мѣшаетъ открыться широкому простору лучшаго строя общества, -- все это было противъ Байрона и здѣсь. И если не было здѣсь поводовъ обвинять его въ распутствѣ, то, какъ политическій дѣятель, какъ карбонарій, Байронъ былъ гонимъ теперь въ самомъ прямомъ и грубомъ смыслѣ слова. Эти обстоятельства заставляли невольно осмотрѣться, чтобы найти новый пріютъ для скитаній. Въ сущности Байрона изъ Италіи тянуло очень давно. Въ цѣломъ рядѣ писемъ Байронъ самымъ серьезнымъ образомъ говоритъ о своемъ желаніи эмигрировать въ Южную Америку, куда нибудь въ Венецуэллу. Мы видѣли, что онъ еще до развода графини Гвиччіоли хотѣлъ увезти ее и начать жить инкогнито, отбросивши и титулъ, и пріобрѣтенную своимъ геніемъ извѣстность. Въ августѣ 1822 года Байронъ писалъ Муру: "Я теперь, какъ и прежде, подумываю о Южной Америкѣ; но теперь я колеблюсь между ней и Греціей. Либо туда, либо сюда я уѣхалъ бы уже давнымъ-давно, если бы не моя связь съ графиней, потому что любовь по нашимъ временамъ мало совмѣстима со славой".
Рѣшеніе ѣхать въ Грецію было принято окончательно лишь въ іюнѣ 1823 года. 15-го числа этого мѣсяца Байронъ писалъ Трелони: