"Дорогой Трелони!
Вы вѣрно слышали, что я ѣду въ Грецію. Почему вы не пріѣзжаете ко мнѣ? Мнѣ нужна ваша помощь, и я ужасно хочу видѣть васъ. Пожалуйста, пріѣзжайте, потому что теперь я окончательно рѣшилъ ѣхать въ Грецію; это единственное мѣсто, гдѣ я когда-либо былъ доволенъ. Я говорю совершенно серьезно и не писалъ раньше потому, что я могъ бы заставить васъ проѣхаться даромъ; всѣ они говорятъ, что я могу принести пользу въ Греціи. Я самъ не знаю еще -- какъ, и они не знаютъ; но во всякомъ случаѣ поѣдемте".
Въ Грецію тянула и жажда славы, и дѣло свободы, и обстоятельства, и юношескія воспоминанія, и самая непосѣдливость прирожденнаго скитальца. Уже 25 іюля снаряженный Байрономъ корабль, "Геркулесъ", унесъ его навсегда отъ береговъ Италіи въ это послѣднее приключеніе его жизни.
VII.
Байронъ никогда не считалъ себя только поэтомъ. Мы видѣли, что еще съ юности онъ пріучилъ себя придавать большое значеніе открывшейся ему по самому праву рожденія политической дѣятельности пэра Англіи. Рядомъ съ этимъ художественные интересы его были ограничены. Онъ не развилъ ихъ; напротивъ, слишкомъ бурно кипѣвшее въ немъ личное чувство мѣшало полному расцвѣту индивидуальности, и парадоксъ замѣнялъ строгую продуманность и самоуглубленіе. Огромное и шумѣвшее, какъ ураганъ, кругомъ него политическое значеніе его поэзіи также отрывало сознаніе отъ сосредоточенія надъ тайной ея усовершенствованія, Отсюда эта вполнѣ ясная читающимъ его въ подлинникѣ соотечественникамъ недостаточность въ отдѣлкѣ, отсюда обнаружившаяся блѣдность и мыслей, и образовъ рядомъ съ проникновенностью Шелли и Вордсворта. Когда въ концѣ пребыванія Байрона въ Италіи столько созданій его генія принимались холодно, это хотя и подзадоривало превзойти, добиться успѣха, заставить считать себя первымъ поэтомъ Англіи, но въ то же время въ глубинѣ сознанія рождало мысли и влеченія, неясныя и не вполнѣ сложившіяся, о возможности еще другой, новой дѣятельности, другого и новаго призванія и новой славы.
Это послѣднее чувство ярко выразилось въ бѣгломъ замѣчаніи, вырвавшемся въ одномъ изъ писемъ къ Муррею: "Если я проживу еще десять лѣтъ, вы еще увидите, что на мнѣ рано ставить крестъ, -- я разумѣю не литературу, потому что она ничего не стоитъ, и достаточно грустно и странно сказать, -- я не считаю ее своимъ призваніемъ. Но вы увидите, что я что-нибудь да сдѣлаю еще, то или другое, сообразно времени и обстоятельствамъ, что, "какъ космогонія или сотвореніе міра поразитъ философовъ всѣхъ временъ". Только я сомнѣваюсь, чтобы организмъ мой выдержалъ долго. Вѣдь время отъ времени я его чертовски поистратилъ". Это было писано давно, еще въ 1817 году, въ Венеціи; но Байронъ никогда -- и это одно изъ главныхъ его преимуществъ -- не забывалъ своихъ мыслей. Чувства его, разъ возникнувъ, также никогда уже больше не покидали его. Въ этихъ словахъ есть, несомнѣнно, и самое затаенное признаніе, выраженіе самой твердой, навсегда сохранившейся вѣры въ себя... а затѣмъ горестное и такое правдивое прозрѣніе. Даръ прозрѣнія -- одинъ изъ первѣйшихъ признаковъ избранныхъ натуръ. Ихъ интуиція всегда стоитъ на границѣ самовнушенія и пророчества. Въ этомъ ихъ главная сила. И такимъ же пророческимъ былъ и вопросъ Байрона, когда въ послѣдній разъ онъ ѣздилъ верхомъ съ молодымъ Гамба въ окрестностяхъ Альбаро: "гдѣ то мы будемъ черезъ годъ?!" Черезъ годъ, т, е. 26 іюля 1824 года, Байрона хоронили въ Гэкнолѣ, въ Англіи.
Біографы часто спрашивали, каковы были собственно причины, побудившія Байрона принять участіе въ греческомъ возстаніи, и Эльце высказалъ мнѣніе, что причины эти были личныя. Но все общественное, что отдалось въ могучей душѣ этого льва, всегда сливалось съ его личными запросами и увлеченіями. Левъ теперь уже старѣлъ и былъ израненъ. Если онъ бросился вновь въ пучину борьбы, -- онъ, конечно, дѣлалъ это не подвижникомъ, а въ стремленіи еще разъ показать свою царственную силу.
Въ кружкѣ Байрона и Шелли, какъ и среди итальянскихъ карбонаріевъ, пристально слѣдили сначала за успѣхами, а послѣ битвы при Петтѣ и за несчастьями освободившихся грековъ. Князь Маврокордатосъ былъ знакомъ съ Шелли. Онъ училъ г-жу Шелли по-гречески, а она платила ему уроками англійскаго. Байронъ былъ, кромѣ того, друженъ и съ Андреемъ Лондосомъ. Когда въ Лондонѣ образовался фильэлленическій комитетъ, въ него вошелъ другъ Байрона, Гобгоузъ, а съ марта 1823 года къ нему принадлежалъ и Байронъ. Но всѣхъ ревностнѣе относился къ дѣлу возставшей Эллады Трелони, впослѣдствіи даже женившійся на дочери одного изъ вождей, грознаго Одиссёйса. Трелони вмѣстѣ съ молодымъ Гіетромъ Гамба и отправился въ путь съ Байрономъ на "Геркулесѣ".
Каковы были намѣренія Байрона, когда была рѣшена его поѣздка, видно изъ письма его къ секретарю комитета сэру Джону Боурингу:
"Мы отплываемъ въ Грецію 12-го. Я получилъ отъ г. Блакіера письмо, слишкомъ длинное, почему его и не переписываю, но вполнѣ удовлетворительное. Греческое правительство ожидаетъ насъ безъ замедленія.