Такимъ же тономъ говоритъ Байронъ и о новомъ еще свиданіи въ 1814 году. И характерно, что во всѣхъ шести томахъ обнародованной теперь его переписки имя г-жи Мэстерсъ упоминается только разъ, когда поэтъ проситъ кого-то сообщить зачѣмъ-то лорду и лэди Портсмутъ, что она въ Лондонѣ. О своей любви къ ней онъ, очевидно, не имѣлъ привычки говорить. Это была его святыня. Даже въ письмахъ къ невѣстѣ, когда онъ упоминаетъ о любви къ Мэри, онъ не называетъ ея имени. Лишь въ автобіографическомъ письмѣ къ Кульману, 1823 года, откуда былъ приведенъ разсказъ, объ отцѣ поэта, разсказываетъ о ней Байронъ, опять вспоминая объ убійствѣ Чаворта, и о возможности обѣимъ семьямъ соединиться въ его и ея лицѣ.

Въ 1805 году послѣдніе экзамены въ Гарроу были сданы и предстояло поступить въ университетъ. {Рядъ подробностей о школѣ въ Гарроу читатель найдетъ въ настоящемъ томѣ въ "Часахъ Досуга" и примѣчаніяхъ къ нимъ.} Байронъ хотѣлъ ѣхать въ Оксфордъ; но дѣло не устроилось, и онъ оказался въ Кэмбриджѣ въ знаменитомъ колледжѣ Троицы.

Теперь нашъ поэтъ уже не мальчикъ. Тонъ его писемъ мѣняется. Онъ требуетъ отъ завѣдывавшаго его дѣлами Гансона, чтобы тотъ давалъ ему возможность самому распоряжаться своимъ состояніемъ, даже помимо матери. Рядомъ съ этимъ г-жа Байронъ проситъ выдавать 500 фунтовъ, назначенныхъ казначействомъ на воспитаніе молодого лорда, ему прямо на руки, а сама видимо начинаетъ довольствоваться малымъ. Въ колледжѣ Троицы для Байрона отдѣлываются комнаты съ такой роскошью и такъ основательно, что готовы онѣ оказываются лишь черезъ два года, когда поэтъ уже собрался бросить университетъ. Какъ онъ самъ говоритъ, онъ остался тамъ отчасти ради этихъ комнатъ. Въ письмахъ Байрона университетскаго періода впервые сказывается также тотъ тонъ насмѣшки рѣшительно надъ всѣмъ, отношенія къ жизни съ самымъ легкомысленнымъ высокомѣріемъ и нѣсколько поверхностнымъ скептицизмомъ. Онъ любитъ животныхъ; у него собаки, и въ томъ числѣ знаменитый ньюфаундлэндъ Ботскэнъ, названный по смерти "единственнымъ другомъ" и торжественнымъ образомъ похороненный въ Ньюстэдѣ; поэтъ держитъ лошадей, птицъ и даже ручного медвѣженка. Животныя лучше людей.Это теперь навсегда установлено. Такъ рѣшилъ молодой повѣса, уже познавшій жизнь. Въ одномъ письмѣ онъ говоритъ, что засмотрѣлся какъ-то на одну даму, потому что принялъ ее за свою знакомую по Саутуэлю, и когда ихъ глаза встрѣтились, онъ покраснѣлъ, но -- не она; о, какъ безстыдны женщины, не то, что его сучка-терьеръ Фанни! Болѣе всего онъ ненавидитъ теперь Саутуэль. Неужели можно было тамъ жить? Теперь если онъ и заѣдетъ туда, чтобы видѣть мать, то на самое короткое время.

Львенокъ начинаетъ упиваться свободой и жизнью. Въ Кэмбриджѣ онъ бываетъ, какъ можно меньше, а когда бываетъ тамъ, то, конечно, не для слушанья лекцій. Ужины съ пріятелями и спортъ -- вотъ на что уходитъ все время. Рядомъ съ этимъ только чтеніе, чтеніе безпорядочное и безсистемное, но зато запоемъ. "Я читаю повсюду, -- пишетъ онъ въ одномъ письмѣ, -- въ постели, за обѣдомъ и даже тамъ, гдѣ никто не читаетъ". На лекцію онъ разъ взялъ съ собою медвѣдя; пусть онъ готовится къ ученой карьерѣ. За то друзья окружаютъ его теперь густой толпой. И это друзья до гроба: Матьюсъ, Дэвисъ, Гобгаузъ, Далласъ, Годжсонъ. Всѣ они такіе же повѣсы, какъ и онъ самъ. Пріятелей много и въ Лондонѣ, гдѣ поэтъ во время своихъ наѣздовъ останавливался въ нарядной гостиницѣ, въ Ольбиморле, около Пиккадилли.

Въ письмахъ къ миссъ Пиготъ {Миссъ Пиготъ -- почти единственная корреспондентка поэта за университетскіе года. Она жила съ матерью въ Саутуэлѣ и тамъ подружился съ нею поэтъ.} Байронъ описываетъ подробности того, какъ онъ "кружится въ вихрѣ развлеченій". Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ сообщаетъ: "странно сказать, я худѣю; вѣшу теперь меньше одиннадцати стонъ" (154 англ. фунта).

Тутъ рѣчь о новой затѣѣ Байрона, забота о которой проходитъ красной нитью почти черезъ всѣ его письма этого періода. Студентомъ усвоилъ себѣ Байронъ привычку морить себя голодомъ. Это была его собственная система борьбы не только съ тучностью, но и съ хромотой. Чѣмъ легче становилось тѣло, тѣмъ незамѣтнѣе была хромота. Можно было достигнуть такой легкости походки, что тѣло почти вовсе не переваливалось при наступленіи на больную и болѣе короткую ногу.

Въ 1808 году получилъ Байронъ степень и покинулъ Кэмбриджъ. Теперь онъ былъ уже совершенно свободенъ. Жить, жить широко и упиваться жизнью во всемъ, что въ ней было увлекательнаго и блестящаго, должно было составить его единственную заботу. И многое уже было достигнуто. Молодой поэтъ былъ окруженъ преданными друзьями. Онъ былъ настоящій дэнди того особаго склада, какой создала слишкомъ веселая и легкомысленная эпоха Регентства. Во многихъ спортахъ онъ, хромоножка, былъ куда сильнѣе большинства. Наѣздникъ, стрѣлокъ и фехтовальщикъ, онъ не зналъ себѣ равнаго, какъ пловецъ. Его поразительную красоту не портила теперь наслѣдственная тучность; въ образѣ жизни, чего не позволяли сравнительно не очень значительныя по его положенію средства, -- выполняли долги, которыхъ накопилось, несмотря на старанія Гансона, уже очень много.

Поэтъ поселился въ Ньюстэдѣ, только что освободившемся отъ арендовавшаго его лорда Грэя. Волкъ и медвѣдь должны были охранять ворота аббатства. Наѣзжали друзья и не было конца забавамъ, не всегда скромнымъ, но всегда одинаково шумнымъ и эксцентричнымъ. Наряжались монахами, а Байронъ изображалъ аббата. На эту мысль навело самое происхожденіе имѣнія, -- когда-то, до Генриха VIII, католическаго монастыря.

Но среди этого разгула поэтъ восклицаетъ въ одномъ изъ своихъ писемъ: "О, несчастье ничѣмъ не заниматься, кромѣ любви, наживанья враговъ и стихотворства!" Бурная натура хотѣла большаго. Львенокъ тяготился этой клѣткой. Ему нуженъ былъ большій просторъ. Онъ станетъ скоро искать его на романтическомъ востокѣ.