II.
Письма Байрона къ миссъ Пиготъ уже полны упоминаніями о сборникахъ его стиховъ. Какъ идетъ распродажа? Читаютъ ли его стихи дамы? Читается ли его сборникъ въ Саутуэлѣ? -- спрашиваетъ Байронъ, а самъ говоритъ:"Я просилъ издателя послать нѣсколько экземпляровъ въ дачныя мѣстечки на воды; я получилъ письмо отъ лорда Карлэйля, гдѣ онъ благодаритъ меня за присылку книжки, но онъ еще не читалъ ея". Чувствуется, что Байронъ, можетъ быть, даже гораздо больше, чѣмъ сознаетъ это въ глубинѣ души, считаетъ себя писателемъ. Только при большой заботливости о своемъ писательствѣ была возможна такая кипучая издательская дѣятельность, осторожная и заботливая, Въ ноябрѣ 1806 г. вышли "Мимолетныя пьесы*, но тотчасъ были уничтожены; въ январѣ 1807 года лишь въ 100 экземплярахъ печатаются "Стихотворенія на различные случаи"; они выходятъ анонимно; черезъ нѣсколько мѣсяцевъ въ томъ же году появляются "Часы досуга" уже съ полнымъ именемъ, и изданіе это повторяется еще черезъ нѣсколько мѣсяцевъ подъ заглавіемъ: "Изданіе 2-ое. Оригинальныя и переводныя поэмы".
Байронъ несомнѣнно считалъ себя уже тогда поэтомъ-профессіоналомъ, вовсе не бариномъ, пишущимъ стихи, какъ онъ характеризуетъ себя въ предисловіяхъ, а поэтомъ-писателемъ, сразу добывающимъ себѣ и признаніе, и положеніе въ литературномъ мірѣ.
Писать онъ сталъ, по собственному признанію, очень рано:
"Мои первыя попытки въ области поенія относятся къ 1800 г., когда я изливалъ свою страсть къ моей кузинѣ Маргаритѣ Паркеръ (дочери и внучкѣ обоихъ адмираловъ Паркеровъ), изъ всѣхъ эфемерныхъ существъ прелестнѣйшему. Я давно забылъ стихи, но забыть ее мнѣ было бы трудна. Эти темные глаза, эти длинныя рѣсницы, этотъ чудный, чисто греческій обликъ лица и всей фигуры! Мнѣ шелъ тогда двѣнадцатый годъ -- она была, пожалуй, на годъ старше. Года два спустя, она умерла отъ ушиба при паденіи, повредившаго ей спину и вызвавшаго чахотку. Ея сестра, Августа (которую иные находили еще красивѣе), умерла отъ той же болѣзни; когда Маргарита ухаживала за ней, и случилось это несчастье, бывшее причиной ея собственной смерти. Моя сестра разсказывала мнѣ, что, когда она поѣхала навѣстить больную не задолго до ея смерти и въ разговорѣ случайно назвала мое имя, Маргарита вся вспыхнула сквозь блѣдность смерти, покрывавшую ея лицо, къ большому удивленію моей сестры, которая (живя въ то время у своей бабушки, лэди Голдернессъ), но семейнымъ обстоятельствамъ, рѣдко видалась со мной, ничего не знала о вашей взаимной привязанности и не могла понять, почему мое имя такъ взволновало больную. А я я не зналъ о ея болѣзни (жилъ я тогда въ Гарроу и въ деревнѣ) до самой ея кончины.
Нѣсколько лѣтъ спустя, я попробовалъ написать элегію. Очень грустную. Я не знаю ничего, что могло бы сравниться съ прозрачной красотой моей кузины или съ кротостью ея характера въ недолгій періодъ вашей близости. Она казалось, была соткана изъ лучей радугѣ -- вся покой и красота.
Моя страсть отражалась на мнѣ обычными явленіями: я не могъ ѣсть, не находилъ себѣ мѣста отъ безпокойства, и хотя я имѣлъ основаніе быть увѣреннымъ, что Маргарита любитъ меня, для меня было мукой думать о томъ, сколько времени еще пройдетъ, пока мы свидимся снова -- цѣлыхъ двѣнадцать часовъ разлуки! Но я былъ глупъ тогда, да и теперь не сталъ умнѣе".
Призваніе къ поэзіи Байронъ почувствовалъ, однако, позднѣе.
Въ Гарроу онъ считалъ себя еще по преимуществу ораторомъ. "Въ школѣ, -- пишетъ онъ въ своихъ "Отрывочныхъ мысляхъ", --