"Я сразу выдѣлился общимъ своимъ развитіемъ и разносторонностью свѣдѣній, но во всемъ прочемъ былъ лѣнивъ; способенъ былъ на неожиданныя крупныя усилія (напримѣръ, выучить наизусть тридцать-сорокъ греческихъ гекзаметровъ -- съ какими удареніями, это ужъ одному только Богу извѣстно), но неспособенъ былъ къ упорному, тяжелому труду, Я проявлялъ больше храбрости и ораторскихъ, чѣмъ поэтическихъ дарованій и д-ръ Дрэри, сильно покровительствовавшій мнѣ (директоръ нашей школы), былъ увѣренъ, что изъ меня выйдетъ ораторъ; въ этомъ его убѣждало все -- плавность моей рѣчи, мой голосъ, богатство интонаціи, мимика и безпокойный нравъ. Помню, когда я въ первый разъ читалъ стихи, у васъ на репетиціи, онъ до того былъ пораженъ, что осыпалъ меня комплиментами -- что для него было довольно необычно, ибо на похвалы онъ не былъ щедръ. Первые же мои стихи, написанные въ Гарроу (англійское упражненіе въ версификаціи), переводъ хора изъ Эсхилова Прометея, были приняты имъ довольно холодно: никому и въ голову не приходило, что впослѣдствіи я посвящу себя поэзіи".
Если Байронъ приводитъ здѣсь, такъ поздно, уже въ 1821 году, когда написанъ этотъ отрывокъ, мнѣніе д-ра Дрэри, не значитъ ли это, что онъ самъ раздѣлялъ его, мечтая о своей будущей дѣятельности въ палатѣ лордовъ?
Но чѣмъ дальше, тѣмъ больше его тянуло къ поэзіи, и въ Гарроу, и потомъ въ Кэмбриджѣ. И Байронъ былъ окруженъ восторженными поклонниками своего таланта. Сквозь его дѣланно-легкомысленную переписку трудно прозрѣть литературно-художественные интересы того кружка свѣтскихъ повѣсъ, которые окружали Байрона; но интересы эти были. То тамъ, то сямъ проскальзываетъ въ письмахъ упоминаніе о прочтенной книгѣ, воспоминаніе изъ поэмы. Особенно съ миссъ Пиготъ сближали Байрона его поэтическія увлеченія. Эта провинціальная дѣвица была его первой литературной поклонницей" а, можетъ быть, по своему и руководительницей. Любопытно, что въ одномъ сохранившемся письмѣ ея къ матери Байрона она говоритъ: "я смотрю на это (дѣло идетъ объ "Англійскихъ бардахъ и шотландскихъ обозрѣвателяхъ"), какъ на произведеніе въ высокой степени законченное; лордъ Байронъ, конечно, взялъ пальму первенства среди всѣхъ нашихъ поэтовъ".
Если такіе отзывы попадаются въ письмахъ, то схожіе Байронъ долженъ былъ слышать отъ своихъ близкихъ и на словахъ. Лестные отзывы читалъ о себѣ Байронъ и въ нѣкоторыхъ журналахъ.
Но вотъ, въ 1808 году этотъ страстный поэтъ-дэнди, влюбленный въ успѣхъ и въ радость, гордый и самолюбивый, какъ можетъ быть самолюбивъ лишь тотъ, кто своими усиліями достигалъ въ жизни чего хочетъ, превозмогая препятствія, но вѣря въ свое избранничество, этотъ пасынокъ, а одновременно и баловень судьбы читаетъ знаменитую рецензію на свою книгу въ "Эдинбургскомъ Обозрѣніи". Это было первое настоящее испытаніе, первое злое привѣтствіе жизни. Передъ нимъ блѣднѣли эти мучавшія съ дѣтства противорѣчія хромоты и красивыхъ чертъ лица, бѣдности и провинціальнаго воспитанія и званія члена палаты господъ. Омраченный съ дѣтства нравъ поэта сталъ истинно мрачнымъ.
Они не признали, они рѣшились увѣрять его, что "однѣ риѳмы въ концѣ строкъ вмѣстѣ съ извѣстнымъ количествомъ стопъ... еще не суть поэзія"; они осмѣлились попросить его "повѣрить, что... поэма, чтобъ ее читали въ наши дни, должна заключать въ себѣ, по крайней мѣрѣ, хоть одну мысль, отличную отъ того, что уже раньше было сказано другими поэтами!" И главное они ударили по немъ его собственнымъ оружіемъ. Мы знаемъ, что въ предисловіи высокомѣрно заявлялось, что авторъ книжки не "литераторъ", что онъ набросалъ все это мимоходомъ; конечно, -- сказали они, -- да, вы не поэтъ, наслаждайтесь же вашимъ величіемъ лорда, намъ отъ васъ ничего не нужно, откуда пришли, туда и уходите. Это было не въ бровь, а въ глазъ. Молодой поэтъ хотѣлъ сдѣлать видъ, будто онъ, знатный дэнди, еще ребенкомъ написалъ нѣсколько стихотвореній и ихъ нашли геніальными, а самъ работалъ надъ своими стихами, и многіе изъ нихъ четыре раза напечаталъ раньше, чѣмъ показать ихъ публикѣ. Человѣкъ, хорошо знавшій Байрона, равный ему по рожденію, уличилъ его и подсмѣялся надъ нимъ, и говорилъ при этомъ не съ заносчивостью дурного тона, а съ достоинствомъ человѣка, взявшагося за литературное дѣло, съ уваженіемъ и къ себѣ, и къ дѣлу. Рецензія была написана лордомъ Брумомъ.
Молодому поэту, почти мальчику, этому львенку, еще стоявшему на порогѣ своей клѣтки, несмотря на то, что онъ считаетъ себя уже знатокомъ жизни, несмотря на его скептицизмъ и на огромный природный умъ, молодому поэту невѣдомый литературный міръ, гдѣ онъ готовился царить и откуда теперь была получена эта оплеуха, естественно долженъ былъ именно казаться этимъ неопредѣленнымъ: "они". Издали гдѣ было разобрать отдѣльныхъ лицъ?
И львенокъ рѣшилъ бросить "имъ" вызовъ. Онъ покажетъ себя. Онъ заставитъ себя уважать. Онъ станетъ поэтомъ, первымъ поэтомъ, невзирая ни на что. Онъ вырветъ себѣ и этотъ почетъ. Такъ возникла его сатира на англійскихъ бардовъ и шотландскихъ обозрѣвателей. Вышла она сначала анонимно и имѣла успѣхъ скандала. Въ 1810 году печаталось, однако, уже ея 4-е изданіе, со второго носившее имя отвергнутаго автора "Часовъ досуга". Львенокъ ворвался въ литературный міръ. Направленныя на него стрѣлы не испугали его: "эти бумажныя пули остроумія только научили меня стоять подъ огнемъ", -- пишетъ онъ о своемъ первомъ неуспѣхѣ.
Совершенно такой же внутренній смыслъ, какъ и первый выходъ на литературное поприще, имѣло и вступленіе Байрона въ палату. И тутъ проявляется одиночество и даже нѣкоторая отверженность, съ одной стороны, и, какъ бы въ отвѣтъ на это, чрезмѣрное высокомѣріе, съ другой.
Не зная никого въ палатѣ лордовъ болѣе близко, чѣмъ своего бывшаго опекуна лорда Карлэйля, Байронъ обратился къ нему съ просьбой ввести его и представить предсѣдательствующему. Но лордъ Карлэйль на это лишь послалъ Байрону уставъ палаты, Это былъ отказъ. Байронъ явился тогда одинъ, и случайно встрѣтившій его Далласъ ввелъ его, этимъ еще болѣе подчеркивая одиночество молодого лорда. Холодно прослушалъ Байронъ обычное привѣтствіе. Онъ не проронилъ ни слова. Молча занялъ онъ свое мѣсто въ рядахъ оппозиціи и тотчасъ ушелъ, показавъ этимъ, что пришелъ лишь взять то, что ему принадлежитъ по праву, независимый и враждебный, откладывая на другое время свое вмѣшательство въ государственныя дѣла. Насколько одинокъ былъ Байронъ въ высшемъ свѣтѣ, видно изъ того, что даже своихъ ближайшихъ родственниковъ онъ не зналъ. Въ одномъ изъ писемъ къ сестрѣ онъ сообщаетъ, напримѣръ, что только что былъ представленъ своей двоюродной сестрѣ, Юліи Байронъ. Оттого, когда онъ пишетъ Августѣ, онъ какъ-то особенно напираетъ на свою любовь къ одиночеству. "Я живу одинъ, -- пишетъ онъ, -- и по своему; это лучше подходитъ къ моимъ вкусамъ". И объ этомъ одиночествѣ онъ пишетъ часто, упорно, подчеркивая его и будто бередя больную рану. Молодой львенокъ былъ уже раненъ и рычалъ въ своемъ углу. Уязвленный въ своихъ литературныхъ стремленіяхъ, уязвленный въ своемъ самолюбіи пэра Англіи. въ первомъ случаѣ онъ отвѣтилъ сатирой, а во второмъ еще готовился къ мести и къ завоеванію.