Отецъ Илларіонъ тоже понялъ, понялъ гораздо раньше ея. Отъ него нѣмой ждалъ чуда. Что скажетъ ему отецъ Илларіонъ?
Онъ печально взглянулъ на нѣмого.
-- Не искушай Господа Бога твоего!
Нѣмой содрогнулся; у него, какъ бы отъ физической муки, закатились глаза. Это продолжалось секунду. Лицо его посѣрѣло, но опять сдѣлалось обыкновенное, покорное.
-- Неисповѣдимы пути твои, Господи!-- съ силой продолжалъ отецъ Илларіонъ.-- Безъ ропота неси крестъ, данный тебѣ отъ Бога. Твоя нѣмая душа, не оскверненная грѣховными словами, въ раю воспоетъ хвалу Всевышнему. По благости своей, создавшій тебя, отстранилъ на пути твоемъ самый страшный соблазнъ. Не то, что входитъ въ уста оскверняетъ человѣка, но то, что выходитъ изъ устъ его! А ты словами не грѣшилъ. Нѣмой, благодари Господа!
Елена робко, со смиреніемъ, котораго ока не ждала отъ себя, подошла къ отцу Илларіону.
-- Батюшка, мы всѣ будемъ молиться, всѣ какъ умѣемъ, всей душой съ вѣрой. Вѣра двигаетъ горами. Батюшка, позвольте ему.
У ней голосъ оборвался отъ рыданія. Ей казалось, что отецъ Илларіонъ можетъ исцѣлить нѣмого и не хочетъ. Сулитъ райскія пѣсни человѣку, которому просто хочется быть какъ всѣ, заговорить. Или она богохульствуетъ? Развѣ райскія пѣсни могутъ итти въ сравненіе съ радостью человѣческой рѣчи? И гдѣ ея вѣра, когда она такъ разсуждаетъ?
А тѣ, которые стояли у лодокъ, увидѣли, что Елена подошла и говоритъ съ батюшкой, и рѣшили, что могутъ вернуться. Робко они подходили, и батюшка одобрялъ ихъ взглядомъ.
-- Нѣмой,-- сказалъ онъ твердо, упорно называя его не по имени, а по его убожеству,-- принеси доски и сейчасъ же сдѣлай люкъ меньше, оставь только такое мѣсто, чтобы можно было свободно погрузить крестъ.