Онъ сказалъ и ушелъ. Онъ опять былъ радушнымъ хозяиномъ, бесѣдующимъ съ дорогими гостями, и смиреннымъ священникомъ, памятующимъ о служеніи своемъ.
-- Вотъ наша Евдокія Аполлоновна забезпоконлась,-- думаетъ, не пора ди заправлять лампады для всенощной.
-- Правда, батюшка, правда,-- отвѣтила Евдокія Аполлоновна.
Всѣ поняли, что батюшка отпускаетъ ихъ, и незамѣтно разбрелись приготовляться ко всенощной.
Въ церкви зазвонили колокола.
Пропіла всенощная, торжественная, длинная; прочтены были молитвы къ исповѣди; по очереди исповѣдовались, долго и подробно., смиренныя грѣшницы и выходили трепетныя, сваливъ съ души всѣ тяжкіе грѣхи. Теперь ихъ мучилъ страхъ искушенія. А искушенія приходили. Каждая изъ нихъ наблюдала, не дольше ли продержали, на исповѣди о. Илларіонъ другую, чѣмъ ее; не была ли его отпускная молитва для той звучнѣе и прочувствованнѣе. Зависть, осужденіе, гордость. Все, что дѣлалъ о. Илларіонъ, было хорошо, а каждая уходящая послѣ исповѣди женщина уже грѣшила и порицала себя за грѣхъ и всю надежду на спасеніе возлагала на его же молитву. Онѣ падали, спотыкаясь о песчинку, но онъ, поддерживая ихъ, приведетъ къ вѣчному блаженству.
Прошла ночь съ тревожными снами и вздохами покаянія. Наступило кроткое утро. Цыпка проснулась рано.
-- Елена,-- шепнула она съ тоской, видя, что племянница сама не догадывается,-- вставай, надо убрать плотъ гирляндами.
И Цыпка отвернулась, чтобы не говорить лишняго до причастія и сосредоточиться, принарядить по-праздничному, во все бѣлое, смущенную, робкую душу.
Елена быстро встала, одѣлась, приготовила цыпкины вещи, сѣрое простое платье, батистовый бантъ, тонкіе платки для слезъ умиленія и радости. Цыпка угломъ глаза слѣдила за ней, довольная, что все у ней будетъ подъ рукой и что все такъ прилично, и вмѣстѣ съ тѣмъ обезпокоенная тѣмъ, что Елену тамъ у плота, можетъ быть, осуждаютъ за неусердіе.