-- Что я вамъ говорила! Здорова, совсѣмъ здорова!
-- Я ужасно ѣсть хочу,-- сказала Елена.-- Одѣнусь и пойду внизъ чай пить.
-- Ну, это, пожалуй, слишкомъ скоро. Днемъ можно встать, а теперь полежите. А молока кипяченаго вамъ сейчасъ принесутъ. Ну, а я въ церковь. Сегодня у насъ о. діаконъ именинникъ.
Старушки ушли. Еленѣ ѣсть хотѣлось. Мысль о чудѣ постоянно вертѣлась въ ея мозгу, но какъ-то глухо. Она думала о кипяченомъ молокѣ. Принесутъ ли кувшинъ, или одинъ стаканъ только, не полный, чтобы не разлилось, и дадутъ ли къ молоку сухарей? О. діаконъ именинникъ. Вотъ, должно быть, пекутъ и варятъ у него.
Тихо постучали въ дверь. Вошла съ подносомъ въ рукахъ миссъ Патерсонъ. И такъ все мило было устроено на подносѣ. Красный кувшинчикъ съ молокомъ, высокій граненый стаканъ, ломтики поджареннаго бѣлаго хлѣба, салфеточка съ хорошо распутаной бахромой. Елена пришла въ умиленіе.
Миссъ Патерсонъ ловко поправила ей подушки, взяла другую подушку съ цыпкиной кровати, засунула ее Еленѣ за плечи и устроила подносъ на ея колѣняхъ.
Елена съ наслажденіемъ ѣла.
-- Ваши нервы были очень потрясены. Пожаръ и удивительный случай съ нѣмымъ. Тутъ, конечно, никто ничего не изслѣдовалъ, но я думаю, что онъ въ дѣтствѣ, отъ сильнаго испуга, очень вѣроятно во время пожара, потерялъ способность говорить, и что подобный испугъ вылѣчилъ его. Я такъ за него рада, такой смышленый ловкій человѣкъ.
-- А знаютъ ли, отчего произошелъ пожаръ?-- спросила Елена. Ея первый голодъ былъ утоленъ, и она опять стала мыслить.
-- Какой-то мужикъ легъ на стружкахъ у самаго чулана и заснулъ съ папиросой въ рукѣ. Я часто говорила Катѣ, что надо кому-нибудь, распорядиться убрать эти стружки; къ счастью, меня не послушались.