Екатерина Антоновна съ укоризной взглянула на племянницу:
-- Онъ никогда не ложится, не пожелавъ мнѣ спокойной ночи...
Катя усмѣхнулась горько:
-- Онъ боится, что смерть застигнетъ его, если онъ разъ пропуститъ что-либо изъ неизмѣнно до сихъ поръ совершавшагося. Онъ надѣется осторожностью зачаровать судьбу...
-- Онъ и теперь, сейчасъ, зайдетъ ко мнѣ проститься...
-- Захочетъ уйти примиреннымъ и бодрымъ.
Екатерина Антоновна не спорила съ племянницей и съ ней не соглашалась. Ей казалось, что душа ея больше знала о братѣ, чѣмъ то думала дѣвушка. Знала что-то неизъяснимое, другимъ непонятное. И безпокойный взглядъ острыхъ глазъ старушки бѣгалъ не для того, чтобы выпытывать, а чтобы себя не выдавать; тупѣющій слухъ напрягался, какъ бы скорѣе поймать шорохъ приближающихся шаговъ, и хлопотливо билось старое несогрѣтое сердце.
"Благополученъ ли Семушка? Какъ онъ завтра во дворцѣ выглядывать будетъ,-- думала она:-- онъ что-то мѣшкаетъ...*'
Угадало сердце старушки: Семену Антоновичу дѣйствительно нездоровилось. Чуть-чуть. Онъ самъ не рѣшился бы сказать, что ему не по себѣ. Просто, погода дурная, сѣрая, мглистая, оттого и бодрости нѣтъ обычной. Завтра онъ поѣдетъ представляться. Надѣнетъ мундиръ со всѣми орденами, регаліями, лентой, брильянтовой шпагой. Представляться, это -- и счастье, и честь, и забота большая. Голова у него стала иногда трястись. Вотъ теперь какъ разъ, мелко-мелко. И удержаться нельзя. Только бы завтра не затряслась... У Вадимова онъ успокоится, тамъ хорошо, всѣ важные, заслуженные, всѣ старые и еще долго проживутъ...
Онъ тщательно вымылъ руки и добился большой чистоты старчески желтыхъ ногтей, несмотря на то, что щетка его была почти безъ волосъ. Латышъ подалъ ему опрятный, прекрасно сшитый сюртукъ.