-- До свиданія, Сема!-- сказала она и перекрестила его.
Семенъ Антоновичъ покряхтѣлъ и ушелъ.
Катя забѣгала по комнатамъ. Уйти ей нельзя было, но хоть походить свободно взадъ и впередъ по всѣмъ комнатамъ. Она пробѣжала гостиную, столовую, зашла въ кабинетъ генерала. Тамъ былъ письменный столъ, голый, безъ всякихъ вещей, даже безъ перьевъ и чернильницы, и съ запертыми ящиками. Въ одномъ, Катя знала, были эполеты, случайно туда попавшія, въ другихъ ничего не было. Бумаги генералъ держалъ въ своей спальнѣ. У стѣны въ кабинетѣ стояли два стула, къ углу одно кресло; и никто не сидѣлъ здѣсь никогда. Генералъ также, какъ и она теперь, заходилъ сюда, когда дѣлалъ моціонъ, взадъ и впередъ сѣменилъ по квартирѣ, считая про себя шаги. Зайдетъ, повернется и уйдетъ. Нѣтъ у него дорогихъ ему вещей; есть цѣнныя вещи въ гостиной, есть и въ заколоченныхъ ящикахъ. Друзей, сообщниковъ, нѣтъ. Все мертво и бездушно. Весь смыслъ его жизни, весь ея интересъ въ немъ самомъ, въ бумагахъ, въ орденахъ и въ мундирѣ.
Задребезжалъ звонокъ, еще и еще. То фамильярно нѣжно, то съ благовоспитанной игривостью. Катя улыбнулась,-- она знала, въ чемъ было дѣло. Упрямая Екатерина Антоновна, несмотря на запретъ брата, позвала гостей. Къ ней приплелись старушки. Будутъ сидѣть въ гостиной, въ большой, гдѣ ковры добротные, мебель шелковая, много позолоты, и чай имъ подастъ латышъ во фракѣ, который Семенъ Антоновичъ такъ приказалъ беречь. Будетъ у Екатерины Антоновны иллюзія роскоши. Она знаетъ, что Семенъ Антоновичъ, если провѣдаетъ, жестоко побранитъ ее, закричитъ, станетъ укорятъ, тончатъ,-- молъ, его ковры старухи, обивку мебели изнашиваютъ. Что оскорбитъ онъ ее, уязвитъ: "Ты богатая женщина, такъ сказать, принимаешь гостей". И горько заплачетъ Екатерина Антоновна, но въ данную минуту ей все равно, старенькой, милой, тщеславной, она на все идетъ, лишь бы гостей набралось побольше, лишь бы вѣсти онѣ разсказали поинтереснѣе. Ей даже жутко весело, что игра ея небезопасна.
Гостей собралось съ полдюжины, столько же пожалуй, сколько у Вадимова важныхъ генераловъ, и не хуже ихъ. Разумѣется, все дамы, но самаго лучшаго общества: вдовы и жены извѣстныхъ сановниковъ, престарѣлыя дочери давно умершихъ государственныхъ дѣятелей. Екатерина Антоновна разскажетъ имъ про себя не то, что есть на самомъ дѣлѣ, а то, что ей кажется правдой: какъ нѣжно любитъ ее брать, какъ онъ о ней заботится, и какъ имъ вдвоемъ хорошо. И если кто-нибудь похвалитъ ея обстановку, вздохнетъ съ завистью, особенная радость и благодарность Богу освѣтитъ ея душу. Она и Катю позоветъ, чтобы полюбовались вмѣстѣ съ нею пріятельницы, какъ прекрасно воспитана сирота-безприданница.
Добрая Екатерина Антоновна, и любить находить во всемъ пріятное. Она между собой и Катей не дѣлаетъ разности и вѣритъ, что, въ сущности, хорошо имъ обѣимъ. Только жаль ей одно: не цѣнитъ какъ слѣдуетъ строптивая дѣвушка Богомъ даннаго ей счастья...
Поболтали старухи о цѣнахъ на мясо, о скандалѣ на посольскомъ балу, о томъ, кого прочатъ въ министры. Общественныхъ вопросовъ коснулись, рѣшили, что курсистокъ надо отдать въ портнихи, а студентовъ посѣчь. Не обошли онѣ и литературы: одна изъ нихъ, много читавшая, простила Льву Толстому и ересь и дерзость пера за то, что Князя Серебрянаго хорошо написалъ. Гостей разогналъ обѣденный часъ. Ушли онѣ самодовольныя, ласковыя, и не одна изъ нихъ не догадалась о томъ, что, любезно удерживая ихъ, долго благодаря за любезное посѣщеніе, Екатерина Антоновна все время трепетала, что вернется нежданно-негаданно братъ.
Вѣдь разъ это случилось: застигъ ее въ расплохъ, окруженную гостями, и, на ея бѣду -- самыми почетными. Онъ разогналъ ихъ всѣхъ, кричалъ въ коридорѣ. Долго послѣ того пришлось Екатеринѣ Антоновнѣ бѣгать по всѣмъ знакомымъ и разсказывать, какъ удивило ее, что Семушка, всегда такой предупредительный, изысканно-вѣжливый, былъ какъ-то немного не въ духѣ, озабоченъ дѣлами. И старушки повѣрили ей, кивали ей сочувственно сѣдыми головами, но пріучились поглядывать въ генеральской гостиной на бронзовые, никогда не сбивавшіеся, часы и засиживаться избѣгали.
Какъ и всегда, въ эту среду, тетка и племянница обѣдали вдвоемъ, а Семенъ Антоновичъ -- въ клубѣ. Онѣ сѣли за столъ въ седьмомъ часу. Было уютно и тихо. Лампа горѣла свѣтло не на одинъ, а на оба рожка -- въ отсутствіе генерала Екатерина Антоновна, вѣчно, даже зимой, боявшаяся проглотить муху, разрѣшала себѣ эту роскошь; латышъ подавалъ безшумно, серебро блестѣло, ножи были остро отточены, скромныя блюда вкусно приготовлены.
Тетка сказала въ угоду племянницѣ: