-- Иди, дорогая, поспи,-- сказала Катя и поцѣловала старушку.
А сама опять заходила по комнатамъ, по большой гостиной, едва освѣщенной улицей, по столовой, гдѣ горѣла лампа, по пустому кабинету генерала. Ходила и не думала. Чего-то смутно ждала, и сколько времени прошло, она не знала.
Звякнулъ колокольчикъ въ передней.
"Генералъ",-- подумала Катя и взглянула на часы.
Половина десятаго. Такъ рано онъ никогда не возвращался изъ клуба. Можетъ-быть, чужой, можетъ-быть, кто-нибудь милый, кто ласково взглянетъ, разсѣетъ, оживитъ?..
Но въ передней она услышала знакомый кашель, надоѣвшій, противный; знакомый, но какъ-будто новый, особенно зловѣщій. И шаги, тяжелѣе, чѣмъ всегда, направились но коридору къ комнатѣ Екатерины Антоновны.
Катя пошла туда же, не дыша, придерживая юбку, чтобы не шумѣть.
Она видѣла широкую, сгорбленную спину генерала, его трясущуюся голову. Онъ шелъ спотыкаясь, отворилъ дверь къ Екатеринѣ Антоновнѣ и остановился, держась за ручку, которую невольно дергалъ. Мѣдная ручка дробно, жалостливо зазвенѣла.
Екатерина Антоновна вскочила съ диванчика, гдѣ лежала, свернувшись.
-- Я, Семушка, прикорнула, я сейчасъ. Что тебѣ? Что мы завтра закажемъ?