Екатерина Антоновна поняла, что настало время просить за брата, склонять въ его пользу, умолять за него. Не сильныхъ міра сего, а Неподкупнаго Судію. Она съ упованіемъ, съ вѣрой доказывала права Семена Антоновича на вѣчное блаженство, на мѣсто въ Божьемъ раю. Вѣдь причастился же онъ и вѣрилъ, вѣрилъ всю жизнь! Она изнемогала отъ молитвы, исходила слезами, боялась пропустить, не упомянуть какой-нибудь аргументъ, забыть какую-нибудь мелочь.
Дрожащей рукой онъ сунула деньги священнику и продолжала шептать:
-- Молитесь за него, онъ вѣрующій, онъ христіанинъ!
И не смѣла взглянуть на брата. Докторъ стоялъ у постели, что-то приказывалъ Дунѣ, но вдругъ опустилъ руки. Семенъ Антоновичъ началъ громко хрипѣть, ровно и безстыдно. Пальцы его тихо пытались что-то на себя натянуть и только скользили по одѣялу съ безпомощнымъ, тупымъ постоянствомъ. А дикій хрипъ возрасталъ, и съ нимъ росъ страхъ у всѣхъ присутствующихъ. Катя, не встававшая съ колѣнъ, разсчитывала напередъ, когда онъ раздастся опять, и вдругъ склонилась лицомъ къ полу, прижалась къ нему съ отчаяніемъ и ужасомъ. Она чувствовала, что запрещено ей глядѣть, что грѣшно ей теперь поднять голову, такъ же, какъ если бы въ церкви, за преосвященной обѣдней, священникъ молча пронесъ Святые Дары. Она знала, что свершается нѣчто непостижимое, и чувствовала, что если не скоро, не сейчасъ -- сердце ея не выдержитъ.
Случилось то, что храпъ не повторился, что наступило полное молчаніе.
Тихо-тихо подняла голову Катя.
"Пора ли,-- подумала она:-- позволено ли?"
И узнала, что пора. Никто не выходилъ, но въ комнатѣ стало болѣе пусто, все сдѣлалось обыденнѣе. То страшное, что тутъ было, уже разсѣялось, исчезло.
Докторъ сказалъ:
-- Онъ отошелъ.