Латышъ все еще стоялъ на вытяжкѣ и ждалъ приказаній. Семенъ Антоновичъ подбородкомъ указалъ ему на дверь и грузно сѣлъ за столъ. Молоко ему подавалось въ кувшинѣ. Всего должна была бытъ бутылка полностью. Онъ точно зналъ, сколько это составить чашекъ, и, наливая, провѣрялъ количество. Сегодня, какъ и всегда, вышло по мѣркѣ, до капли. Никто ничего не укралъ.
Онъ вздохнулъ съ чувствомъ нѣкотораго удовлетворенія. Впрочемъ, мелочей у него не крали: запилилъ бы до полусмерти сестру, а она бы всполошила весь домъ. Зато крупная кража въ прошломъ году случилась, и воръ исчезъ безслѣдно. Стыдно и горько было Семену Антоновичу объ этомъ вспоминать. Ничего не могъ онъ тогда сдѣлать. Номера пропавшихъ бумагъ не зналъ, при показаніи началъ бы путать. Онъ мучился долго: и косноязыченъ онъ, и память у него невѣрная, и дѣла свои разсказать не можетъ и не хочетъ. Гдѣ ему уличить мошенника? Все только про него самого разузнаютъ, безъ всякой пользы для него. Начнутъ судачить, осмѣютъ. Ослабѣлъ онъ.
Выпивъ маленькими глотками все молоко, онъ сталъ прислушиваться, нѣтъ ли кого въ коридорѣ. Ему хотѣлось пройти въ комнату сестры, не встрѣтивъ горничной Дуни. Вчера съ нимъ случилась непріятность. Онъ велѣлъ затопить ванну и самъ слѣдилъ, чтобы дровъ лишнихъ не жгли. Съ четырехъ полѣнъ должна была согрѣться ванна. Надо было не прозѣвать и открыть кранъ, когда печка всего горячѣй. Онъ на прислугу не полагался: захотятъ доказать, что нужно больше дровъ класть, и нарочно дадутъ печкѣ остыть. Онъ самъ пошелъ и пустилъ воду. Полилась она не то, чтобы совсѣмъ горячая, но какъ разъ. Открылъ кранъ и торжествовалъ. Отошелъ не надолго, а въ самой ваннѣ забылъ посмотрѣть, закрыта ли дырка для стока воды. Она закрыта не была, и когда онъ крикнулъ: "Хей, че-о-ѣкъ, раздѣваться!" -- ванна была пустая и печка холодная. Очень ему было обидно. А горничная Дуня пробѣжала мимо него, закусивъ губы, и онъ прекрасно слышалъ, какъ она сквозь хохотъ сказала кухаркѣ: "Глядитъ нашъ генералъ на дырку, не вытащить ли изъ нея обратно теплую воду, а въ рукѣ щетка съ четырьмя волосинками, да мочалка изъ пяти волоконъ. Приготовился". Досталось въ тотъ вечеръ Екатеринѣ Антоновнѣ, особенно за безволосую щетку. Клялась старушка, что не она выдала, что и сама не знала, какая у него щетка, а онъ все повторялъ: "Конечно, ты богатая женщина, богатая женщина, пріучила людей своихъ къ роскоши, богатая, конечно, богатая."
Хорошенькой Дунѣ отъ него не попало, но встрѣтить ее съ глазу на глазъ онъ еще не хотѣлъ.
Въ половинѣ сестры комнаты были невзрачныя, и полы не паркетные. Онъ шмыгнулъ въ коридоръ, раскрылъ дверь и попалъ въ простенькую, почти монашески-бѣдную, комнату.
Въ углу большая божница съ древними и новыми иконами, крестами, ладанками. На ризахъ большихъ образовъ висѣли четки. Просвирки окаменѣлыя лежали рядомъ съ засохшими цвѣточками изъ Іерусалима, колечкомъ отъ раки великомученицы Варвары и какой-то шапочкой. Тихой защитой отъ бѣдъ мірскихъ вѣяло здѣсь. Лампадка при дневномъ свѣтѣ безполезно и свято горѣла. Закапанный восковыми слезами крошечный, по канвѣ вышитый, колѣнями изношенный, коврикъ говорилъ о долгихъ смиренныхъ молитвахъ.
Здѣсь вымаливаетъ ему сестра здоровье и благополучіе и почетную службу, вымолитъ и теплое мѣстечко въ Божьемъ раю. Онъ вѣдь много дѣлаетъ для сестры, много всегда дѣлалъ для семьи. Правда, онъ по смерти отца оказался богаче всѣхъ и, благодаря бережливости и усердію по службѣ, все богатѣлъ, но вѣдь онъ раза два выручилъ братьевъ изъ бѣды, сестрѣ есть что представить въ его защиту Богу. Онъ вдругъ похолодѣлъ, поймавъ себя на мысли о смерти. Но остановить думу не могъ. Онъ выручалъ, но какъ?-- съ безконечными упреками, съ жаднымъ желаніемъ унизить и оскорбить. Вздоръ, это для пользы ихъ было, чтобы опять не дурили. Матери иногда помогалъ... Все, глупая, тратила на безпутныхъ дѣтей. А какъ помогалъ? Лицо ея морщинистое слезами обливалось, и рука дрожала, принимая его деньги. И какъ она благодарила его, какими словами, изъ глубины души всплывшими, благодарила его, а обнимала того, негоднаго, безпутнаго, за котораго просила. Вмѣсто образовъ въ божницѣ показалось ему за стекломъ старое, съ голубыми слезящимися глазами, лицо его матери; показалось, лиловыми добрыми губами улыбнулось такъ горько и опять исчезло. Онъ началъ, мелко крестясь, припадать на одно колѣно и быстро подниматься, опять припадать и подниматься. Страхъ былъ въ его сердцѣ и желаніе что-то замолить; каждый день пробирался онъ къ божницѣ украдкой, каждый день молился, но матери своей онъ раньше не видалъ за стекломъ взамѣнъ образовъ. Не зоветъ ли она его? Или просто пришла такъ, опять благодарить, какъ встарь благодарила?
Онъ отошелъ отъ божницы. Въ дверяхъ еще разъ закрестился, опустился колѣномъ на голый полъ, что-то пытался объяснить всѣмъ этимъ судьямъ, святымъ въ золоченыхъ ризахъ, и Богу невидимому, главному Начальнику, передъ Которымъ,-- не скоро еще конечно, о, нѣтъ, не скоро,-- но придется явиться. Поручивъ себя молитвамъ сестры, заступничеству матери,-- такъ горячо любившей своихъ дѣтей, такъ многимъ ему обязанной,-- онъ наконецъ ушелъ.
Въ общей парадной гостиной онъ увидѣлъ Катю-маленькую. Она стояла спиной къ нему и смотрѣла въ окно. Заслышавъ его шаги, она повернулась и поспѣшно, вѣжливо подошла.
Онъ подставилъ ей щетинистую щеку. Что-то милое показалось ему въ этой дѣвушкѣ; только отчего глаза у нея такіе не по годамъ холодные, и губы такъ строго сложились? Ему захотѣлось поговорить съ ней, получить отъ нея похвалу.