Она упала на колени, ломая себе руки и засмеялась отчаянным смехом.
«Мой милый, дорогой Альберт, изменник своего благодетеля? может ли это быть? Нет, это неправда, — Рингильда залилась слезами. — Хрисанф, ты никогда в нас не сомневался! Прощай, Хрисанф, мой второй отец, ты больше не увидишь меня! Мне не вернуться в Борнговед. Я не хочу, чтобы кто-либо знал, что произошло между мною и им. Останусь здесь, ожидая смерти». С этими словами она опустилась на колени и горько заплакала.
Какой-то нищий проходил с котомкой, наполненной корками хлеба; он бросил ей ломоть хлеба, думая, что она умирает от голода. Она поблагодарила бедняка за его милостыню.
С жгучею болью в сердце продолжала она сидеть на берегу озера, вглядываясь в группу деревьев всех оттенков, окаймляющих это красивое озеро. О ночлеге она не заботилась. Мать сыра-земля, к которой она теперь стремилась, приютит ее на своей поверхности. Ведь спала же она на мягком мху, когда звезда на горизонте показывала ей путь в Эстляндию? Рингильда, как статуя, сидела на берегу озера и считала себя совсем одинокой. Хотя у нее явилось отвращение к жизни, но о самоубийстве она не могла думать, ибо отец Хрисанф, верующий монах, был ее руководителем и вселил в нее свою веру.
Она будто умерла для всего, что ее окружало и только сознавала одно, что сердце у нее очень болит и что, когда целый день она ходит без устали с одного места на другое, ее душевная боль притупляется. Иногда она садилась в лесу на камень и слушала пение птиц. Ей было там привольнее; никто не смотрел на нее с сожалением, не видел ее горя, и это ее успокаивало.
Крестьяне, жалея ее, подавали ей иногда кружку молока; дети давали ей ягод, когда она попадалась им навстречу. Никто не причинял ей вреда. «Не троньте ее, говорили крестьяне; она не здешняя, должно быть, благородного звания; за ней сюда придут, и вы ответите за нее». Один крестьянин приютил ее у себя, надеясь, что какой-нибудь богатый вельможа придет за ней и даст ему денег за то, что он ее кормил. «Скоро я буду спать сном вечным, непробудным, — говорила про себя Рингильда, — зароют меня в землю и поставят деревянный крест. Пройдет прохожий и спросит: кто здесь лежит? Надписи мне не поставят; некому ее ставить; никто меня больше не помнит, и даже Хрисанф, который так любил меня, теперь забыл».
Деревня, в которой находилась теперь Рингильда, отстояла в недалеком расстоянии от замка. Этого Рингильда не знала; страшно было вспомнить ей об этом замке, из которого она вышла с истерзанным сердцем.
Она не подозревала, что ее душевное состояние может когда-либо измениться, и не знала, что в этом замке теперь происходит.
* * *
Лето миновало. В один из сентябрьских дней, после полуночи, на дороге по направлению к замку dominus Эйларда шел молодой человек лет восемнадцати. Одежда его была разорвана, ветер развевал его красивые, белокурые волосы, шляпа его была измята. Он подошел к замку, где некогда был одним из первых пажей.