-- У-у!.. куклы чорртовыГ--заключилъ пѣсню голосъ.
Послѣ обстоятельныхъ переговоровъ съ Волчихой я былъ "принятъ".
-- Га-а! Учитель ночной, гость дорогой!..-- привѣтствовалъ Гараська, протягивая черезъ столъ потную волосатую руку.-- Пришелъ къ нашей милости-и! Ну, сядай, коли такъ... къ нашему шалашу!..
-- Подвиньсь! Вы, колоды!-- крикнулъ онъ на бабъ, развалившихся по лавкамъ пьяной откровенной посадкой.
Бабы шарахнулись, какъ овцы. Гараська хлопнулъ ладонью по очистившейся широкой лавкѣ.
-- Честь и мѣсто!.. Садись.
Въ просторной, недавно мытой и скобленой избѣ было вонюче, душно и угарно. Ѣдучія волны табачнаго дыма, запахъ спирта и пота ударяли въ носъ, кололи легкія и били тяжелыми ударами въ виски. Гараська сидѣлъ за столомъ, въ переднемъ углу, рядомъ со стройнымъ усатымъ казакомъ-урядникомъ.
По-нероновски облокотился онъ о низкій крашеный кіотъ. Изъ-за спины, тучной, какъ у откормленной свиньи, скромно выглядывалъ застѣнчивый ликъ старичка-святого, принаряженный въ тусклую дешевую фольгу. По бокамъ кіота торчали въ видѣ эмблемы пучки ивовыхъ прутьевъ, обряженные пестрыми лоскутками цвѣтной бумаги. Сверху, надъ самой щетинистой головой стражника, висѣла зеленая лампадка, а въ ней чуть замѣтно мигалъ слабый забытый огонекъ. Порой онъ вспыхивалъ, какъ тайная угроза, какъ забытая совѣсть, и, захлебываясь въ табачномъ дымѣ, тихо угасалъ. На задней стѣнѣ избы висѣли шинели, шашки, а въ углу, по-военному, въ козлахъ, торчали штыками вверхъ винтовки.
Гараська измѣнился мало. Тучность и самоувѣренность -- вотъ что пріобрѣлъ этотъ человѣкъ за время своей дѣятельности въ качествѣ "сильной и близко стоящей къ народу власти".
Попытка моя приступить къ дѣловому разговору не удалась. Я вынужденъ былъ потрясти руку уряднику и бородатому казаку, сидѣвшему по конецъ стола.