-- Покасанов, повернись к нему,-- оказал председатель. Тот сделал по-солдатски полуоборот налево и уперся глазами в лоб Чернецкого.
-- Скажи теперь, так это было? -- предложил председатель.
-- Ни-и-ка-ак не-ет,-- нетвердо, шопотом пролепетал Покасанов, едва удерживаясь на нотах.
-- Голубчик, Степан Иванович,-- мягко, сострадательно позвал его Чернецкий.-- А Стася помнишь? А слезы свои, какими мочил мои щеки, помнишь? А как каялся тогда, хотел вешаться, помнишь? Не бойся, береги совесть, говори правду. А то их повесят твоим языком,-- строго добавил Чернецкий, взяв Покасанова за плечо.
Тот не сопротивлялся. Все замерли в зале, ожидая его ответа. Но Покасанов промолчал, застыв на месте, как неживой, под взглядами сотен человеческих глаз.
-- Повернись ко мне,-- сказал председатель.-- Скажи теперь, как это было?
-- Ни-и-ка-ак не-ет,-- ответил сорвавшимся голосом Покасанов.-- Дозвольте уйти... Дозвольте уйти... Так что уморился. Больше не могу,-- добавил он едва слышно.
Председатель приказал ему сесть в рядах публики, но оставаться в зале, отпустил Чернецкого и объявил перерыв.
XVI
После этих показании следствие по существу было закончено. Полные внутренней правды показания Чернецкого так повернули вое дело, что сами подсудимые вполне уверовали в избавление от казни. В перерыве заседания они, забывшись, громко говорили, делясь друг с другом впечатлением от очной ставки, изображали в лицах, как Чернецкий взял Покасанова за плечо, смотрел в глаза и убеждал покаяться. Они радостно улыбались мне, как люди, мимо которых уже прошла смертельная опасность, и так оживились, что звон и лязг их двойных цепей как-то даже радостно наполнял весь зал.