Постепенно между начальником тюрьмы и заключенными установился порядок отношений, более или менее сносный для заключенных. Для каторжан "номера второго" наступило время, получившее на их языке название "дней блаженства". Помещались они в больших камерах по три человека, имели выписку, прогулки, сносное питание, "слабые" кандалы, снимавшиеся на ночь, имели книги и письменные принадлежности и кое-какое свое белье (рубашки и полотенца). Иногда даже они допускались на кухню для приготовления пищи из выписанных продуктов.
Так жизнь тюрьмы текла до января 1907 года. Но вот при обыске в одной из камер был найден кусок балки, вынутой из стены для подкопа. Почти одновременно в переплете из переданных "с воли" книг был найден паспорт. Воспользовавшись этим, начальство открыло наступление. Каторжанам была воспрещена переписка с родными на всех языках, кроме русского. А так как среди них был один финн (Прокопе) и несколько поляков и евреев, умевших писать только на родном языке, то для этих заключенных распоряжение равнялось воспрещению всяких сношений с родными.
Полагая, что названное распоряжение есть лишь начало целой серии новых стеснений, заключенные объявили "оборонительную" голодовку, с требованием восстановления переписки. На третий день голодовки у них были отобраны матрацы, книги, письменные принадлежности... и заключенные "посажены на парашу". Однако, на этот раз голодовка окончилась удачно: переписка была восстановлена, и постепенно вернулся прежний режим.
Дальше до марта жизнь "номера второго" протекала мирно н тихо. Но мот в начале великого поста начальник тюрьмы вдруг предъявил к заключенным решительное требование, чтобы при входе его, Богоявленского, и всякого другого начальства они не только вставали, но и одевались в "парадную" арестантскую форму -- халат -- и становились во фронт. Заключенные опять усмотрели в этом стремление к издевательствам над их человеческим достоинством и хотя по тону Богоявленского поняли, что он решил взять "новый куре", однако они не подчинились. Тогда вновь были отобраны матрацы, вновь прекращена выписка, ограничены прогулки и т. д. Несмотря на это, они не решились тогда объявить голодовку, так как. истощенные январской (голодовкой, долго выдержать ее не могли. Им казалось, что голодать через каждые два месяца "не расчетливо". Поэтому они заняли выжидательное положение. Богоявленский не заставил долго ждать. Однажды он пришел к ним в камеры убеждать подчиниться его распоряжениям. Утомил и надоел им в самой сильной степени. И вот, когда он уходил, заключенные Рабинович и Друй сели раньше, чем он успел совсем выйти из камеры. На следующий день их обоих позвали в контору под предлогом получения писем и там объявили распоряжение о переводе в "номер первый", схватили и посадили там в светлый карцер на десять дней.
Тогда их товарищи в "номере втором" объявили Богоявленскому и всей тюремной администрации так называемый "бойкот", т.-е. при входе начальствующих лиц не обращали на них никакого внимания, "не (принимали начальства" (не вставали), не ходили в контору, не убирали камер и т. д.
С своей стороны, Рабинович и Друй, посаженные в карцер, объявили голодовку, с требованием обратного перевода их в "номер второй". На пятый день голодовки начальство освободило их от карцера и перевело на общее положение, но оставило в "номере первом", поместив их совершенно отдельно "от всех остальных каторжан этой тюрьмы, в женском "ее отделении.
Тем временем на "бойкот", объявленный заключенными "второго номера", начальник ответил отобранием от них всех вещей, и они весь великий ноет провели на голых досках, без единой вещи, кроме халатов, без книг, без письменных принадлежностей, лишенные выписки, питались лишь постной казенной пищей. До этого случая заключенные легко снимали на ночь кандалы. С великого поста эта "вольность" также была прекращена. Их всех перековали. Несмотря на все меры, они весь пост твердо выдерживали "бойкот", до тех пор, пока сломили жестокое упорство начальства.
На страстной неделе Богоявленский предложил им мир, с восстановлением прежнего режима. Но прежде, чем пойти на эту уступку, Богоявленский сделал еще одну попытку морально сокрушить своих противников. В контору был вызван за письмами заключенный Тахчогло, считавшийся начальством за духовного вождя всей этой борьбы заключенных за свое человеческое достоинство. В конторе его схватили и увели в "номер первый". Там его посадили в одиночку.
Возмущенный и взбешенный этим обманным переводом, Тахчогло разбил стекла в окне своей камеры, бил мебель, двери, стучал, шумел, вообще протестовал, как мог. Его побили и перетащили в темный карцер. Тогда Тахчогло объявил голодовку, с требованием обратного перевода в "номер второй". Ему пришлось "голодать десять дней. Когда он ослабел, то в его камеру стали приносить всякие вкусные вещи и всячески убеждать прекратить голодовку. Но он не сдавался, и, наконец, был возвращен во "второй номер".
В марте же, во время описанного великопостного движения, которое заключенные, шутя, называли своим "великим движением", (окончился кандальный срок каторжан Карабиновича и Бирбауера. Несмотря на их заявления, Богоявленский не сиял с них кандалов. Тогда они сами сбросили их и отдали надзирателю. В ответ на это они были вновь закованы и посажены в карцер. На страстной неделе все эти истории, как указано выше, окончились возвращением к старому режиму. Дальше с апреля по июль жизнь тюрьмы No 2 протекала более или менее покойно. В средине же июля разыгрались те самые трагические события, которые послужили предметом судебного разбирательства.