Не сдержавшись, я здесь же, в канцелярии, при писарях, начал доказывать генералу невиновность Рогожина. Он слушал меня, дергал как-то неестественно головой и только говорил:
-- Да. Да, допрашивайте этих свидетелей... я всех допущу, но не знаю, что будет...
Когда мой натиск немного ослабел, он вдруг встрепенулся и прекратил беседу, оказав мне, что не может, не в праве говорить со мной об этом вне судебного заседания. Критер грустно вздохнул и, понизив голос, прибавил, что все зависит от членов суда: как они взглянут на дело.
На суд привели Рогожина, осунувшегося, с желтовато-зеленым лещом. Он -имел ужасный вид в сером, темном халате, среди двух солдат с ружьями, в нарядном зале военного собрания.
В толпе свидетелей слышалось тихое перешептывание. Лица их были строги и торжественны.
Генерал был взволнован, в парадном мундире с орденами.
Судьи-полковники, из строевых частей, накануне играли в этом же зале в преферанс, часов до четырех утра, и теперь выглядели; тоскующими и чем-то недовольными. Помощник военного прокурора, поддерживавший обвинение против Рогожина, тоже играл вместе с ними и тоже был бледен.
Один секретарь, аккуратный, чистенький блондин,-- обрусевший немец лет тридцати,-- был в ровном, хорошем расположении, так как знал, что канцелярская сторона дела была в порядке, и поэтому не боялся генерала, всегда вежливо относившегося к нему, и так как, по привычке, нисколько не интересовался судьбою подсудимого.
Часов в одиннадцать началось заседание.
Когда секретарь читал обвинительный акт, отчетливо и быстро, с сознанием своего секретарского мастерства, то лицо Рогожина покрылось крупными каплями пота, и на нем зазвенели кандалы.