По счастью, тужурка хотя влезала на широкие плечи Рогожина, но вершка на два не сходилась на груди, а фуражка не держалась на его большой голове. Общий вид Рогожина в этом костюме был совсем нелепым.
Очевидцы -- горничная и гимназистка -- волнуясь, путаясь, трепеща, показали так, что, в общем, получилось впечатление, что им кажется, что стрелял Рогожин.
Весь остальной материал говорил в его пользу.
Было допрошено около восьмидесяти человек. Свидетели показывали, что убийца был маленького роста, почти мальчуган, что он часа два дожидался своей жертвы на тротуаре, что старик-кучер Богоявленского, при задержании, говорил: "Может быть, он, но как будто не похож", лишь впоследствии стали клясться и уверять себя и всех, что Рогожин стрелял.
К концу второго дня процесса все показания смешались в какой-то хаос, в котором нельзя было разобрать: какие свидетели говорят правду, какие лгут, какие фантазируют, какие загипнотизировали себя на каких-то случайных или навязанных со стороны представлениях.
И судом, ей всеми в зале овладела мучительная тоска и сознание неизбежности чего-то самого жестокого. Председатель устал, сам редко допрашивал свидетелей, и настроение его заметно омрачилось.
Рогожин сидел между часовыми, почти безучастный ко всему, что перед ним происходило, почти не понимая ничего, как он говорил мне, в показаниях свидетелей, страшась их и лишь смутно надеясь на жизнь в самых тайниках души.
Полковники-судьи заметно скучали и томились, потому что у каждого из них уж было свое готовое мнение о деле.
Так длилось дело три дня.
По вечерам, по закрытии заседаний; в том же зале, за единственным ломберным столом, за "которым днем сидел прокурор, судьи попрежнему играли в преферанс. С ними играл и прокурор.