Все это опять потребовало значительного времени, и к тому моменту, когда прокурор Одесского военно-ожрумсного суда составил о Раппопорте обвинительный а<кт, наступил уже конец 1908 года. К этому времени об убитом Желтоновеком совсем забыли, впечатление от этого террористического акта давно заглохло. Но зато за этот срок для военных судов того времени вообще уже был совершен отбор наиболее бездушных людей среди генералов, судей военно-окружных судов, и среди полковников из строевых частей, которых начальство прикомандировывало к этим судам в качестве временных членов. В Екатеринославе в конце 1908 года действовали уже сразу три таких сессии военного суда, которые методично щелкали человеческие жизни, как орехи.

Получив обвинительный акт, мать Рапптгерота обратилась ко мне. Я был новый человек в Екатеринославе и ничего не знал об этом деле. Но из самого обвинительного акта непричастность этого юноши к делу выпирала наружу. Я получил пропуск в тюрьму и после свидания с Раппопортом убедился не только в его невиновности, но и в том, что даже в тюрьме, где, он сидел почти три года, вся администрация прекрасно знала, что Раппопорт совсем не причастен к делу об убийстве Желтоновского. Я пошел потом к следователю А. С. Карпову {А. С. Карпов был потом членом 2-то гражданского отделения Екатеринославского окружного суда. В 1919 году был замучен махновцами.}, моему земляку по Воронежской гимназии, у которого дело было последний раз на доследовании, и узнал от него, что и он еще раз написал заключение о прекращении дела.

-- Этот Раппопорт мне показался на редкость несимпатичным,-- говорил мне А. С. Карпов,-- но он страдает совершенно зря, и у нас в суде нет людей, которые думали бы иначе. Но не знаю, как вам удается борьба за его освобождение.

Я и сам знал, что борьба будет не только трудна, но и почти безнадежна, и однако сказал матери Раппопорта, что приму защиту его на себя, предупредив ее, что считаю обстановку суда сквернее скверного.

Мое убеждение в невиновности Раппопорта окончательно сложилось, и я решил бороться за его освобождение изо всех сил. Я подал заявление в суд о вызове целого ряда свидетелей и о вызове новых экспертов, и в распорядительном заседании председатель военного суда полковник Курочкин удовлетворил все мои ходатайства. Затем, когда стал известен день суда, я посоветовал матери Раппопорта пригласить еще одного защитника; мой выбор пал на В. К. Калачевского из Киева, талантливого адвоката, который кончил Военно-Юридическую академию, но бросил свою военно-судебную карьеру, как только военные суды занялись разгромом первой революции, и перешел в адвокатуру.

Калачевский умел разговаривать с военными судьями, знал их среду и в защите Раппопорта был необходим, как никто другой. Дня за два до суда он приехал в Екатеринослав, и когда близко познакомился с делом, то проникся уверенностью, что Раппопорт будет оправдан.

-- Всякое бывает, и всякое может быть,-- " говорил он.-- Но мы доведем дело до очевидности, что этот мальчишка не виновен. За Курочкин а не ручаюсь, ню думаю, что наши полковники оправдают.

Я ответил на это, примерно, таким рассуждением:

-- А я думаю, что оправдали бы, если бы Раппопорту грозила смертная казнь. Но ведь тут двенадцать лет тюрьмы, а они уже привыкли считать, что оправдывают людей, когда вместо виселицы осуждают на каторгу. Эти самые полковники видели не раз радостные лица подсудимых при приговорах на двадцать лет каторги вместо казни. Они знают это впечатление восторга вновь обретенной жизни, и двенадцать лет тюрьмы для Раппопорта не могут волновать их совесть. Очень уж привыкли они к своей "висельной" работе с Курочкиным. Их ничем пе прошибешь, ничем не взволнуешь, а в ряду тех дел, которые они будут разбирать перед делом Раппопорта и после него, наказание на двенадцать лет тюрьмы им будет казаться совсем мягким. Все эти подполковники уже два года под ряд командируются из своих частей в военные суды, привыкли в своей работе перемешивать свою совесть со своими политическими взглядами и -- еще хуже -- с карьерными расчетами, и теперь часто относятся к делам не особенно серьезно, так как считают, что военные юристы все знают и все сделают и рассудят лучше их, мак специалисты в своем деле. Курочкин -- редкий специалист по добросовестности в изучении дел и в знании законов. С ним полковники чувствуют себя всегда "спокойно" и твердо, так как и сам Курочкин не привык к колебаниям. При этом, еще до начала заседания, у него всегда готов взгляд на дело во всех подробностях. У него строевые подполковники сидят по бокам и часто скучают и в перерывах пьют чай с бутербродами. Пробавляются анекдотами, а в совещательной комнате, когда Курочкин пишет целыми часами мотивированные приговоры, они обычно играют в карты. Они -- самые обыкновенные подполковники, но уж очень они привыкли пренебрегать своим нравственным чувством, и с ними нам будет трудно. Курочкин, наверное, уже убедил их, что что бы там ни было, а по такому делу, как убийство генерал-губернатора, оправдать нельзя. Конечно, мы будем воевать, и чем хуже будут дела, тем будем решительнее и настойчивее, а там -- будь, что будет...

Так я рассуждал тогда.