Но Калачевский не сдавался. Он твердо верил в оправдание, был в очень приподнятом настроении, натянут, как струна, готовился не только к бою, но к победе. И все время был как-то радостно взволнован.
Мы ездили вместе в тюрьму к нашему подзащитному, разрабатывали с ним план защиты, но Раппопорт относился к атому довольно тупо. Его мать, наоборот, страшно волновалась: то верила и надеялась на оправдание, то впадала в отчаяние.
Но вот наступил день суда, который происходил в помещении офицерского собрания, в одной из казарм. Считая свидетелей, полковых офицеров и их дам, несмотря на закрытые двери, публики оказалось достаточно. Это был хороший признак: черную неправду легче творить в казематах или при голых стенах судебных зал, чем на людях, открыто.
Когда вышел суд в мундирах, в орденах и уселся за красным столом в чистом и нарядном зале, ярко освещенном февральским солнцем, то поначалу стало как-то легко. Поверилось даже, что вот, наконец, после трех лет скитания по разным камерам, дело вышло на свет, на суд. Наш подсудимый был не только спокоен, но даже весел. Со своей скамьи он переговаривался со старыми друзьями, с матерью, с родными. Конвойные солдаты, два молодых деревенских парня, не мешали этому и не сердились. Молодой дежурный офицер носился по залу и суетился около свидетелей.
Едва началось заседание, мы заявили новое ходатайство о свидетелях и дополнительных экспертах. Прокурор не возражал, " суд удовлетворил его. Заседание пошло гладко и даже, по-военному, "элегантно". И мать подсудимого, и сам Раппопорт, и бое непривычные к военному суду люди вздохнули совсем свободно. Но мне было не но себе. Я знал, что все это настроение суда объяснялось только тем, что во все предшествовавшие дни в этом самом зале висел ужас смертных приговоров и эти самые судьи подписывали их; а теперь смертного приговора не могло быть, и потому дело казалось им совсем легким.
Секретарь трескуче прочел обвинительный акт. Раппопорт заявил, что не признает себя виновным, и рассказал, как он проводил время перед арестом. Ни судьи, ни прокурор, ни Курочкин не задали ему ни одного вопроса и, казалось, совершенно поверили его рассказу о романе с Любой, о прогулках на Амур, об аресте и о том, как он оговорил себя. Потом допросили первого свидетеля--пристава.
Он рассказал, что когда, часа через два после убийства Желтоновокого, он проверял жильцов в гостинице "Ялта", то в полуотворенную дверь одного номера увидел молодого человека, который сидел за столом и что-то писал. Свидетель подошел сзади, но тот так углубился, что, не замечая, продолжал писать, а пристав стоял и читал его письмо к матери, пока наконец из-под пера молодого человека не вылились следующие слова: "Товарищи не пожалеют пуль для вашего убийства, точно так же, как и для убийства Желтоновского". (Тогда свидетель схватил пишущего за руку и спросил:
-- Так, значит, вы убили Желтоновского?
Молодой человек стал в пору и ответил:
-- Да, я убил.