Председатель Курочкин наставительно заметил мне:
-- Почему его не обвиняют, -- это дело не его, а судебных властей. Господин защитник, держитесь в пределах того, что может знать свидетель.
Но я спросил Константиновского дальше:
-- Вот вы не только дали свой паспорт Раппопорту, но и достали ему для побега паспорт Шило. Этого Шило тоже никто не привлекал к ответственности?
-- Нет, никто, -- так же наивно отвечал свидетель. Председатель снова остановил меня.
Затем мы допросили остальных свидетелей, которые, можно сказать, вывернули наизнанку всю жизнь Раппопорта, его отношения с родителями и совершенно установили, что вся его среда, с отчимом, содержавшим бюро переписки, никогда не имела никакого отношения не только к боевикам и прочим революционерам, но по всему складу своих узко-обывательских интересов была необыкновенно далека от политики.
Во время обеденного перерыва, в буфете офицерского собрания, судьи, не стесняясь, при нас шутили насчет романа Раппопорта с Любой и вообще были в самом беззаботном настроении по отношению к делу, а мы чем дальше, тем больше волновались. Калачевский продолжал верить, но радостное настроение уже и его покинуло. Он был сосредоточен, озабочен и только твердил:
-- И все-таки оправдают: ведь мы уже довели до очевидности его невиновность.
После перерыва происходила экспертиза. Она тоже ничего не дала для обвинения. Наоборот, ее выводы еще крепче, еще очевиднее выворачивали наружу вею явную фальшь построений обвинении. Экспертиза утверждала, что в состоянии меланхолии, в особенности при любовных неудачах, люди часто создают против себя обвинения и прибегают ко всяким другим маневрам в целях косвенного самоубийства, и что надо полагать, что именно в таком состоянии и находился Раппопорт, когда возвел на себя обвинение в убийстве генерал-губернатора Желгоновского.
Суд выслушал это без всякого интереса, как выслушал и всех, свидетелей.