Наконец, уже вечером, когда принесли лампы, начались речи.
Замечательна была речь прокурора. Она вся была в пользу подсудимого. В ней прокурор, можно сказать, грабил защиту. Он говорил о том, что трудно поверить, чтобы Раппопорт стрелял в Желтоновского, и если бы не его собственный оговор, то у него, прокурора, не было бы никакого основания обвинять Раппопорта. Но вот, в виду наличности самого оговора, особенно упорного в первые дни после ареста, у обвинителя нет возможности отказаться от обвинения. Поэтому он поддерживает его и требует для Раппопорта, как несовершеннолетнего, двенадцати лет тюремного заключения.
Потом говорили мы, и -- как казалось нам и нашим слушателям, т. е. всем сидевшим в зале,-- установили с совершенной очевидностью и несомненностью, что все следователи и прокуроры, писавшие заключения о прекращении дела, ничуть не ошибались, что Раппопорт совеем не причастен к делу, о котором он узнал только из газет.
Говорили мы оба убежденно, с огромным внутренним волнением и так, что судьи нас слушали с полным вниманием, а Калачевский к концу своей речи опять вернулся к своему радостному сознанию разъясненной наконец судебной ошибки и закончил речь таким образом, что все в зале убедились, что Раппопорта оправдают.
Когда же судьи ушли совещаться, и наступило долгое томительное ожидание приговора в течение двух с лишком часов, -- это настроение опять ушло и заменилось тревогой за судьбу подсудимого. Прокурор подошел ко мне и сказал:
-- Ну, чего вы волнуетесь, Сергей Сергеевич? Ведь, конечно, ваш жиденок не стрелял.
Калачевский тоже успокаивал меня. Ему тоже до самой последней минуты казалось, что Раппопорта оправдают.
Но тот часов в десять вечера вышел суд и объявил приговор -- на двенадцать лет тюремного заключения. Это была самая строгая мера наказания, какую суд имел право назначить шестнадцатилетнему подсудимому, и он назначил все, что мот, при условии, что ни один из судей, как я убежден, ни минуты не мог сомневаться в невиновности Раппопорта.
-- Как наплевали в душу, -- шепнул мне Калачевский во время чтения приговора. -- Неужели они думают, что это может пройти им даром?
-- Да, это черная неправда, -- ответил я, -- гибельная прежде всего для тех, кто ее совершает.