Черницкому было такъ жутко, что не хватало ни силъ, ни рѣшимости шевельнуться, только съ безумной пытливостью напрягая слухъ, и заработало воображеніе. Мгновеніями ему казалось, что стѣны нѣтъ, что онъ видитъ всѣхъ и все, всѣ ихъ раны и страданья, ихъ ужасъ, искаженныя страхомъ смерти лица... Но видѣніе исчезало, въупоръ предъ нимъ протягивалось обиндевѣвшее бревно, а изъ-за бревна неслись стоны и сдавленные крики ужаса. Все затуманивалось въ его головѣ. Онъ былъ готовъ сойти съ ума, грызть стѣну, у которой стоялъ, бить себя кулаками, лишь бы только очнуться.
А тамъ за стѣною опять раздавались выстрѣлы, слышались возня... удары... неистовые крики... мольбы... стоны... всхлипывающій плачъ... Затѣмъ все притихло... Зажгли свѣтъ... Снова раздались выстрѣлы внутри... Опять погасъ свѣтъ... Опять зажгли... Задвигали чѣмъ-то... Опять раздались выстрѣлы... потомъ все покрыли стоны, стоны и стоны... Снова показался свѣтъ въ окнахъ... Снова раздались выстрѣлы... Снова погасъ свѣтъ... Опять все стихло... Солдаты вышли на дворъ...
Свершилось страшное дѣло.
IV.
Старшой Лобановъ спалъ въ домѣ знакомой вдовы. Услышавъ выстрѣлы, перепуганная ими женщина вскочила и разбудила его. Еще Лобановъ не успѣлъ обуться, какъ прибѣжали четверо солдатъ съ этапа, блѣдные, съ растерянными лицами, безъ шапокъ, въ растрепанной одеждѣ. Когда Лобановъ увидалъ ихъ и догадался сразу, въ чемъ дѣло, онъ мгновенно представилъ себѣ, что теперь не миновать ему острога, этаповъ, кандаловъ, долгой, темной неволи. Въ приступѣ бѣшенной злобы, въ одномъ сапогѣ, съ босой другой ногой, онъ бросился на солдатъ съ бранью и ударилъ кулакомъ въ лицо того самаго тщедушнаго блондина Любихина, изъ-за котораго началась драка въ этапѣ, и который теперь плакалъ и причиталъ по-бабьему о своей загубленной жизни.
Одинъ за другимъ прибѣжали еще трое конвойныхъ, спавшихъ въ деревнѣ, испуганные, растерянные. Лобановъ и имъ пригрозилъ побоями и каторгой.
Робкіе, виноватые солдаты сгрудились у входа и притихли, тяжело и безсильно перебирая мысли, близкіе къ отчаянію, къ отупѣнію, къ полной апатіи.
Лобановъ, стиснувъ зубы, быстро одѣвался.
Вдругъ одинъ изъ вновь пришедшихъ, бойкій татаринъ Насибулинъ рванулся было бѣжать къ старостѣ, звать сельскихъ властей и крестьянъ, ловить бѣжавшихъ.
-- Стой, ты, татарва некрещеная,-- злымъ шопотомъ остановилъ его старшой.-- Безъ твоей косоглазой морды не знаю, что дѣлать! Ахъ ты... и онъ опять цинично обругался.