Онъ отрывисто, рѣзко бросалъ бранныя слова и въ то же время осматривалъ ружья и сумки съ патронами.
-- Хорошо!... черти... хотѣли бѣжать!.. я имъ покажу!
-- Идемъ! Всѣ за мной!-- строго скомандовалъ Лобановъ, и всѣ съ ружьями въ рукахъ побѣжали къ этапу, кромѣ жалкаго Любихина, который остался, какъ былъ, на лавкѣ съ головой, уткнутой въ колѣни.
Едва въ зданіи этапа Лобановъ увидѣлъ предъ собою жалкихъ, безоружныхъ, беззащитныхъ, безвредныхъ для него арестантовъ, плачущихъ, стонущихъ, съ отчаяніемъ молящихъ о пощадѣ, имъ овладѣло изступленіе и дикое наслажденіе жестокости. Онъ властно, могущественно, какъ дикій вождь, командовалъ и самъ билъ и стрѣлялъ, добивалъ прикладомъ, кололъ и рвалъ штыкомъ живое тѣло, живыхъ людей. Съ упоеніемъ онъ билъ и стрѣлялъ ихъ за то, что они были жалки и беззащитны, за то, что они въ ужасѣ съ перекошенными лицами глядѣли на него, за ихъ мученическіе глаза, за ихъ протянутые съ мольбой руки, за то, что они:шевелились и рыдали... Острѣе же всего онъ чувствовалъ, что мстилъ имъ, и наслаждался ихъ муками за тотъ скверный, овладѣвшій имъ, Лобановымъ, страхъ каторги, и онъ весь превратился въ одно сладострастное чувство жестокой мстительности.
Въ Богандинскомъ этапномъ зданіи Лобановъ съ его товарищами перебили прикладами, перестрѣляли, перекололи штыками сразу двадцать два человѣка. Стрѣляли, били и кололи, какъ попало, и возились въ этой кровавой грудѣ мертвыхъ и живыхъ тѣлъ съ изступленнымъ упорствомъ очень долго, можетъ быть, часъ, можетъ быть, полтора или два, пока смолкли въ ней всѣ голоса жизни.
Когда же все было кончено, Лобановъ, дрожащій, изнеможденный, кровавый, вывелъ изъ этапа солдатъ, продолжавшихъ безсознательно, неистовую возню съ холодѣвшими уже трупами.
На дворѣ, когда солдаты немного отдышались и, обмѣнявшись другъ съ другомъ взглядами воспаленныхъ глазъ, успѣли понять, какъ они теперь тѣсно скованы совершенными ими преступленіями. Лобановъ рѣшилъ и быстро сговорился съ ними относительно однихъ и тѣхъ же показаній. Они скажутъ, что всѣ конвойные ночевали въ этапѣ, что арестанты ночью внезапно на нихъ напали съ цѣлью побѣга, что они сопротивлялись имъ, дрались съ ними, какъ могли, изъ всѣхъ силъ, до послѣдней крайности, что, несмотря на это, многіе арестанты бѣжали, а остальные были убиты въ общей свалкѣ.
Затѣмъ Лобановъ повелъ ихъ заявлять сельскому старостѣ о побѣгѣ и писать протоколъ.
Въ деревнѣ, казавшейся особенно мирной и тихой отъ бѣлаго, легкаго покрова снѣга, звонко лаяли встревоженныя собаки, но нигдѣ не было слышно человѣческихъ голосовъ. Лишь свѣтившіяся всюду окна давили знать, что и люди засуетились по случаю бѣды на этапѣ.
Двухъэтажный домъ Богандинскаго старосты, стоявшій на углу тракта и узкой боковой улички, тоже свѣтился всѣми шестью небольшими окнами верхней горницы. Когда Лобановъ съ солдатами явился туда, самъ староста, красивый мужикъ, съ синими ясными глазами и курчавой русой бородой, по имени Климентъ Ивановичъ, сидѣлъ за столомъ, разспрашивая о побѣгѣ собравшихся у него бабъ, дѣвокъ,-- подростковъ и мальчишекъ, которые наперебой разсказывали подробно съ гримасами страха, создавшуюся уже между ними легенду о томъ, какъ бѣжали арестанты, подкравшись будто бы къ солдатскимъ ружьямъ и перебивъ на смерть всѣхъ до одного солдатъ. Но при входѣ живыхъ солдатъ всѣ остолбенѣли отъ ихъ ужаснаго и вмѣстѣ съ тѣмъ жалкаго вида,-- и женщины внезапно замолкли.