-- Сволочи! Хотѣли бѣжать! Мы имъ показали! Такъ на мѣстѣ и пришпилили!-- входя, заговорилъ Лобановъ развязнымъ, неестественнымъ, грубымъ голосомъ, отвѣчая на обращенные къ нему испуганные взгляды толпы подростковъ и женщинъ.
Лобановъ пролѣзъ за столъ, усѣлся рядомъ со старостой и началъ разсказывать дѣло.
Разсказывалъ онъ не то, что было въ дѣйствительности, а то, что должно было быть, чтобы онъ былъ правъ предъ своимъ начальствомъ и не могъ попасть подъ судъ. Поэтому, Лобановъ началъ свой разсказъ издалека и, между прочимъ, разсказалъ, что въ теченіе всего движенія этапа онъ вѣрилъ арестантамъ и не подозрѣвалъ побѣга. Они же побѣгъ давно задумали. Когда пришли въ Богандинку, тоже все было хорошо. Однако, прійдя вечеромъ на этапъ, онъ все-таки принялъ мѣры: размѣстилъ арестантовъ въ двухъ заднихъ камерахъ, а конвойныхъ нижнихъ чиновъ въ двухъ переднихъ. Выставилъ часовыхъ на два поста: одного въ коридорѣ, другого на дворѣ у воротъ. Часовъ въ 10-ть вечера часть конвойныхъ легла уже спать, а остальные пили чай и потихоньку разговаривали между собой. Арестанты сидѣли въ своихъ камерахъ такъ тихо, что казалось, что всѣ спали. Вдругъ по командѣ: разъ! два! три!-- двери обѣихъ арестантскихъ камеръ сразу были нажаты изнутри, и всѣ арестанты гурьбой вывалились въ коридоръ, напали на часового, вырвали винтовку и смяли его подъ себя. Однако часовой не растерялся, и прежде, чѣмъ былъ обезоруженъ, успѣлъ заколоть штыкомъ одного изъ арестантовъ. Остальные арестанты бросились въ камеру конвоя къ винтовкамъ. Тогда Лобановъ тоже не растерялся и скомандовалъ, что было мочи:-- Въ ружье!..-- Неспавшіе солдаты схватились за винтовки... Вскочили и тѣ, что спали въ кухнѣ, схватили полѣнья, и стали бить арестантовъ сзади то головамъ.-- Въ лѣвой камерѣ засѣло много арестантовъ, и ни одинъ не хотѣлъ сдаваться... Долго пришлось возиться съ ними, пока всѣхъ убили. Все успокоилось только часа черезъ два послѣ начала схватки...
Разсказывая впервые эту исторію мнимаго боя солдатъ съ арестантами и создавая ее, онъ былъ уже совсѣмъ, казалось, спокоенъ и увѣренъ въ себѣ, и, чувствуя производимое впечатлѣніе, даже началъ рисоваться предъ собравшейся толпой женщинъ своимъ холоднымъ, безпощаднымъ звѣрствомъ по отношенію къ арестантамъ.
-- Одинъ лѣзетъ ко мнѣ на колѣняхъ,-- говорилъ Лобановъ,-- вытянулъ руки, а его раскрытый ротъ и глаза такъ и уставились на меня. Ползетъ на колѣняхъ, а стриженая голова качается съ боку на бокъ... Я его какъ ахнулъ прикладомъ, такъ голова и лопнула, даже щелкнула, какъ пузырь. И что-то брызнуло изъ нея на руки мнѣ и въ лицо. А прикладъ сломался.
Слушателей бросало въ ознобъ отъ этихъ разсказовъ.
Солдаты сначала молчали, жалкіе, перетрусившіе, несчастные, подавленные происшедшимъ. Потомъ ихъ захватила и увлекла эта спасающая ихъ ложь Лобанова, и они сами стали вставлять въ нее и развивать свои подробности.
И впечатлѣніе ихъ разсказовъ о жестокостяхъ удивляло и потрясало не только слушателей, но и самихъ разсказчиковъ, и они наперебой другъ передъ другомъ изливали въ словесной передачѣ кровавыхъ картинъ охватившую ихъ всѣхъ страсть злорадной мести, и дико, и странно наслаждались рисовавшимися сценами убійствъ и смертей.
Изъ пятнадцати человѣкъ конвойныхъ, собравшихся у старосты, только семеро на самомъ дѣлѣ участвовали въ этомъ избіеніи безоружныхъ людей. Другіе восемь не имѣли ни на своихъ рукахъ, ни на своей совѣсти ничьей крови, ничьей жизни, Но и эти восемь непроизвольно лгали, взводя на себя кровавую хулу, каждый приписывая себѣ убійство одного, двухъ, трехъ, даже четырехъ человѣкъ.
Пожилому и умному мужику, старостѣ, похвальба кровью стала, наконецъ, отвратительна, и, несмотря на свое сочувствіе къ солдатамъ и презрительное отношеніе къ арестантамъ, онъ не выдержалъ ихъ наслажденія кровавыми образами и разогналъ бабъ и дѣвокъ по домамъ.