За нимъ ушли и всѣ остальные свидѣтели.
По отъѣдѣ Брагина у Черницкаго защемило сердце. Жена ныла и боялась до потери всякой способности разсуждать и понимать положеніе. Впереди передъ нимъ повисла полная: неизвѣстность, и стала совсѣмъ ничтожной надежда спасти отъ казни вдругъ ставшихъ очень близкими ему Гуржія и Машурьянца и съ ними еще семь человѣкъ. Какъ быть, что дѣлать для ихъ спасенія -- онъ не зналъ, и отъ этого глубоко тосковалъ. Но скоро пришла повѣстка съ вызовомъ въ военный судъ, и тоска Черницкаго сразу исчезла, теперь цѣлые дни его не покидала дѣловая мысль о томъ, что и какъ онъ покажетъ въ судѣ. За нѣсколько дней до суда онъ отыскалъ крестьянина, собиравшагося ѣхать въ городъ на базаръ за покупками, и договорился съ нимъ за полтинникъ до города.
Когда онъ уѣзжалъ, жена плакала и убивалась такъ, точно онъ ѣхалъ на войну и могъ не возвратиться. Выѣхали рано утромъ. Собирались и прощались еще при огнѣ, отчего проводы вышли еще тоскливѣе. Но когда выѣхали за деревню, и дорога пошла широкой просѣкой среди зеленой тайги изъ пихтъ и елей, когда взошло солнце и засверкало на ослѣпительной пеленѣ земли и въ хлопьяхъ снѣга на обвисшихъ вѣтвяхъ пихтъ и елей, и самый воздухъ весь заискрился, наполненный звѣздочками инея, Черницкій вдругъ почувствовалъ себя словно освобожденнымъ отъ заключенія. Легко постукивая и поскрипывая полозьями, быстро бѣжали все впередъ и впередъ маленькія санки-козырьки, а вокругъ на всемъ была такая широкая, мощная красота сѣверной зимы, что мысли Черницкаго вдругъ потекли легко и вольно, какъ вѣтеръ по просѣкѣ. Незамѣтно и неожиданно для него, сама собой его охватила и заволновала страстная надежда спасти обвиняемыхъ. Ему вдругъ стало ясно, что никто другой, а именно онъ призванъ обстоятельствами бороться за ихъ жизнь, и было въ то же время ясно, что онъ твердо и мужественно пойдетъ на эту борьбу, какъ воинъ въ бой, отдастъ ей всѣ силы своей души, все свое чувство правды, и будетъ вести ее до послѣдней крайности. И было странно и удивительно вспомнить, что еще нѣсколько дней назадъ, еще вчера онъ тосковалъ и думалъ только о себѣ, о спокойствіи своей совѣсти, когда это совсѣмъ не нужно и не важно, въ то время, когда чужія многія жизни въ опасности, когда надо спасать ихъ, и онъ имѣетъ и силы и средства спасти ихъ, и можетъ и долженъ итти бороться за нихъ. Ему казались жалки и ничтожны всѣ опасенія жены. Обидно было за опустошеніе ея души, но и это казалось ему тоже ничтожнымъ и ничего нестоющимъ предъ глубокимъ значеніемъ предстоящей ему борьбы за девять человѣческихъ жизней. Онъ не замѣчалъ холода, не замѣчалъ, какъ стынутъ его руки и ноги, на остановкахъ онъ механически здоровался съ хозяевами, не замѣчалъ, какъ пилъ чай и обогрѣвался, а самъ думалъ и чувствовалъ только одно, только страстное напряженіе борьбы, и вынашивалъ и выращивалъ въ сознаніи свѣтлую надежду ихъ спасенія.
Когда Черницкій явился въ номеръ гостиницы къ Брагину, измученному и обезсилѣвшему отъ долгихъ, тягостныхъ свиданій съ обвиняемыми, отъ изученія безнадежнаго матеріала слѣдствія, отъ разговоровъ о дѣлѣ съ секретаремъ суда, отъ городскихъ толковъ, что ихъ все равно повѣсятъ, то онъ подѣйствовалъ на Брагина, какъ дѣйствуетъ струя свѣжаго, бодраго морознаго воздуха послѣ душной комнаты. Настроеніе одного быстро заразило другого, и они теперь вѣрили и надѣялись вмѣстѣ. И отъ того, что надежды ихъ были общія, онѣ не удвоились, а удесятерились. Удесятерились и ихъ силы въ борьбѣ за жизнь обвиняемыхъ. Настроеніе ихъ стало такъ высоко, что, судя по себѣ, они рѣшили, что могутъ теперь убѣдить и Лобанова показывать въ судѣ истину. Рѣшивъ это, Черницкій отправился въ казармы.
Когда Лобановъ вдругъ увидѣлъ передъ собой Черницкаго, предъ которымъ онъ когда-то каялся и изливалъ свои муки, онъ былъ такъ пораженъ, точно передъ нимъ появился не Черницкій, а одинъ изъ убитыхъ на этапѣ арестантовъ. При видѣ Черницкаго поднялась въ сознаніи вся отстоявшаяся въ немъ и почти, казалось, забытая мука совершенныхъ убійствъ, и ожили вдругъ пережитыя, отупѣвшія чувства, и стало опять такъ нестерпимо больно, какъ бывало во время ночныхъ кошмаровъ, когда въ видѣніи сна обнималъ его за плечи Стась. Лобановъ едва удержался, чтобы не закричать и не прогнать его прочь съ тѣмъ ужасомъ, какъ гонятъ призракъ.
-- Зачѣмъ пришелъ?-- дико метнувъ глазами, враждебно сказалъ Лобановъ. Онъ чувствовалъ, что ему надо гнать отъ себя Черницкаго или самому бѣжать отъ него, чтобы избавиться отъ внезапно подступившей къ самому горлу душевной муки.
-- Я пришелъ спросить тебя, что ты думаешь показывать на судѣ,-- пытливо щурясь, какъ бы заглядывая внутрь его, отвѣтилъ Чернидкій мягкимъ, успокоительнымъ тономъ.
Сообразивъ, зачѣмъ пришелъ Черницкій, и понявъ, что онъ будетъ разсказывать суду всю правду о томъ, что было на этапѣ, Лобановъ весь сжался отъ боли и страха, готовый броситься на Черницкаго и бѣшено бить его.
-- Кому и зачѣмъ на судѣ нужна правда?-- отвѣтилъ онъ сухо, сдержавъ свое дикое раздраженіе.
-- Нужна тѣмъ, что бѣжали, тѣмъ, кого теперь судятъ. Безъ нея всѣхъ девятерыхъ повѣсятъ.