И всѣ они сразу, перебивая другъ друга, забросали Брагина вопросами, залязгали цѣпями, заговорили, не слушая ни его, ни другъ друга, быстро переглядываясь съ нимъ и между собой радостными взглядами. Они вдругъ прочли въ его лицѣ, въ его глазахъ, во всей его фигурѣ и жестахъ надежду на жизнь, о которой онъ не смѣлъ, не могъ или не умѣлъ сказать словами. И Брагинъ видѣлъ, какъ мгновенно сползла съ ихъ лицъ роковая неподвижность, и быстро исчезла та особая, покрывавшая ихъ уже тѣнь, которая бываетъ лишь на лицахъ приговоренныхъ къ казни. Среди смерти какъ бы пронеслось дуновеніе жизни...
Съ этого свиданія съ защитникомъ для заключенныхъ наступилъ новый періодъ ихъ существованія,-- періодъ напряженной борьбы съ судомъ за свою жизнь.
II.
Побѣгъ, за который грозила казнь всѣмъ девяти заключеннымъ, произошелъ такъ:
По старому сибирскому тракту шелъ этапъ. Стояла поздняя сибирская осень, сухая, морозная, когда снѣгу еще нѣтъ, а уже все мертво, оголено и лишено покрова, когда вѣтеръ такъ рѣзокъ, земля и небо такъ мрачны, а людямъ всегда такъ холодно, что кажется, будто бы и въ самой природѣ ничего не осталось, кромѣ злобы.
Арестанты, какъ полагается, т.-е. каждое утро на разсвѣтѣ, выступали изъ этапнаго помѣщенія и шли затѣмъ часовъ пять-шесть подрядъ, дѣлая верстъ двадцать до слѣдующаго этапа. Шли вереницей вперемежку съ солдатами, изнемогая отъ холода, отъ усталости, отъ долгаго голоданія, отъ плохой, неудобной обуви, отъ неуклюжей, тяжелой арестантской одежды, а главное отъ точившаго душу чувства безнадежности. Слабые и больные ѣхали на подводахъ. Послѣ полудня добирались до слѣдующаго этапнаго зданія, входили въ него и заставали тамъ обычно дымъ, угаръ и холодъ, такъ какъ этапныя помѣщенія топятся только въ дни прохода партій два раза въ недѣлю. Грѣлись, какъ могли, у огня или прижимаясь другъ къ другу, готовили себѣ пищу, кричали, ссорились, бранились и только къ вечеру затихали. Спали въ повадку на нарахъ и на полу тревожнымъ, тяжелымъ сномъ съ кошмарами, съ нытьемъ въ душѣ и въ тѣлѣ, со стонами, вздохами, хрипами, въ полутьмѣ коптящихъ лампъ, въ духотѣ и вони. А на утро опять вставали и шли дальше по старой "Владимиркѣ", по замерзшей дорогѣ среди обнаженнаго лѣса и пустыхъ паскотинъ.
Партія состояла изъ 33 арестантовъ и 18 конвойныхъ солдатъ. Ни женщинъ, ни дѣтей не было.
Когда этапъ вытягивался длинной вереницей, то впереди всегда оказывался каторжанинъ-аграрникъ Гуржій. Онъ твердо шагалъ по замерзшей землѣ и все какъ будто присматривался къ небу, къ молочнымъ, сѣрымъ облакамъ, къ унылому, пустому лѣсу. Это былъ молодой крестьянскій парень, сильный, здоровый, съ русскими усиками и чистыми, смѣлыми глазами. Ему шелъ всего только 20-й годъ.
Гуржій былъ добрый, мягкій человѣкъ съ жаждой творческаго земледѣльческаго труда. Идя межъ широкихъ паскотинъ, онъ мысленно глазами распахивалъ ихъ и радовался, какъ ребенокъ, рѣдкимъ полосамъ почернѣвшаго жнивья по дорогѣ. Въ этапѣ онъ непрерывно переживалъ смѣну двухъ острыхъ настроеній: то его наполнялъ порывъ почти молитвеннаго восторга предъ красотой и просторомъ полей и лѣсовъ, по которымъ онъ истосковался въ тюрьмѣ, то горько сокрушался объ убитыхъ имъ двухъ молодыхъ солдатахъ-башкирахъ изъ усмирявшаго его родную деревню отряда, и тогда его вдругъ одолѣвали приступы сильнѣйшей злобы къ начальству, къ своему помѣщику, къ пропагандистамъ, къ полиціи,-- вообще ко всѣмъ людямъ, доведшимъ, какъ онъ думалъ, его, скромнаго парня, до того, что онъ сталъ каторжникомъ и убійцей. И онъ изступленно проклиналъ ихъ.
-- Я еще покажу себя!-- кричалъ онъ и грозилъ какою то страшною местью.