Два казачьихъ полковника-судьи изъ степныхъ областей, сидѣвшіе налѣво отъ предсѣдателя, ближе къ окнамъ зала, большіе, массивные, съ красными лицами, то спокойно, съ довольными лицами поглядывали на Брагина, то оживленно переговаривались съ секретаремъ, сидѣвшимъ сбоку. Выслушавъ Лобанова и искренно принимая, его показанія за чистую, рѣшительную солдатскую "правду-матку", какъ оцѣнилъ эти показанія одинъ изъ нихъ, они шопотомъ подѣлились другъ съ другомъ и съ секретаремъ готовымъ уже убѣжденіемъ, что всѣхъ девятерыхъ надо "вздернуть", какъ они выражались, чтобы "другимъ неповадно было", и что совсѣмъ не важно то, чего допытывался отъ Лобанова генералъ, ибо все равно -- подсудимые били конвойныхъ или другіе, они виноваты, принявъ участіе въ сговорѣ на бѣгство.
Третій членъ суда, пѣхотный полковникъ, пожилой, рыхлый блондинъ тоже въ очкахъ для близорукихъ, какъ и предсѣдатель, тяжело ворочался на своемъ судейскомъ стулѣ и громко сопѣлъ и вздыхалъ. Его мучилъ Лобановъ неправдой своихъ показаній, но онъ не вѣрилъ также и арестантамъ-подсудимымъ и мучительно не зналъ, что ему дѣлать. Онъ вдругъ понялъ, что здѣсь дѣло обстоитъ совсѣмъ не такъ просто, какъ онъ раньше думалъ, и что укрыться за предсѣдателя въ этомъ дѣлѣ ему не придется, что оно требуетъ самостоятельнаго рѣшенія его собственной совѣсти, которую прямо рвалъ, какъ стекломъ, Лобановъ своими граммофонными показаніями.
Кромѣ запасного члена суда, сидѣвшаго въ сторонѣ отъ судейскаго стола, былъ еще одинъ членъ суда, сидѣвшій крайнимъ направо отъ предсѣдателя, тоже пѣхотный полковникъ, маленькій, желчный человѣкъ, съ тонкими, черными усами и лысой плоской головой, постоянно по привычкѣ недовольный и раздраженный, такъ какъ онъ считалъ себя прекраснымъ военнымъ служакой, но обойденнымъ навсегда начальствомъ по службѣ за его ревность и добросовѣстность къ ней. Теперь онъ былъ недоволенъ тѣмъ, что одинъ изъ всего состава суда пріѣхалъ изъ ближняго уѣзднаго города всего за сто верстъ и получилъ очень мало прогоновъ.
Желчный полковникъ нетерпѣливо суетился и что-то порывисто записывалъ карандашомъ на листѣ бумаги, возбужденно оглядывая Лобанова, подсудимыхъ, защитника, прокурора и всѣхъ въ залѣ, какъ будто протестуя противъ чего-то своимъ лицомъ и глазами.
Кончивъ допросъ, предсѣдатель предложилъ прокурору допрашивать дальше Лобанова, но прокуроръ попросилъ предъявить свидѣтелю всѣхъ подсудимыхъ, чтобы онъ ихъ назвалъ поименно.
Подсудимые, трепещущіе, по-очередно вставали, коротко звякая цѣпями, передъ Лобановымъ, и онъ такъ же рѣзко, какъ этотъ звукъ, называлъ ихъ фамиліи.
-- Итакъ, Лобановъ, ты знаешь ихъ всѣхъ,-- сказалъ прокуроръ.-- Разскажи теперь, кто изъ нихъ что дѣлалъ во время нападенія на конвой?
Лобановъ молчалъ, оглядывая подсудимыхъ и какъ будто припоминая. И всѣ, кромѣ полковниковъ-казаковъ, почувствовали, что теперь каждое его слово о каждомъ отдѣльномъ подсудимомъ повлечетъ для того смертную казнь. Всѣ въ залѣ сначала зашептались, а потомъ застыли, и у всѣхъ потемнѣли лица.
-- Не могу знать, ваше высокородіе,-- опять по-солдатски отрѣзалъ Лобановъ, и на этотъ разъ его сухой голосъ и этотъ стереотипный заученный среди солдатской словесности отвѣтъ сразу разрѣдилъ сгустившійся въ залѣ при вопросѣ прокурора общій страхъ казни.
Прокуроръ, недовольный этимъ отвѣтомъ, какъ будто онъ былъ направленъ Лобановымъ сознательно противъ него, заявилъ предсѣдателю, что не желаетъ допрашивать дальше такого свидѣтеля. Тогда генералъ, оставивъ въ залѣ Лобанова, по просьбѣ Брагина, приказалъ позвать Черницкаго. Молоденькій дежурный офицеръ снова понесся къ выходнымъ дверямъ зала къ кучкѣ тѣснившихся въ нихъ солдатъ. И минуты черезъ двѣ бодро къ судейскому столу подошелъ Черницкій и сталъ рядомъ съ Лобановымъ.