Всѣ въ залѣ какъ будто онѣмѣли и окаменѣли за тѣ нѣсколько секундъ, пока Лобановъ перевелъ духъ, а затѣмъ отчеканилъ.
-- Не могу знать! Такъ что всѣ били, ваше превосходительство.
-- Ты не говори всѣ,-- строго замѣтилъ генералъ,-- назови фамиліи бившихъ тебя арестантовъ.
-- Не могу знать... многіе мертвые,-- отвѣчалъ Лобановъ.
-- Ты оставь мертвыхъ. Подумай, можешь ли ты утверждать по совѣсти, что тебя билъ кто-нибудь изъ этихъ 9 живыхъ, изъ подсудимыхъ?-- спросилъ предсѣдатель.
-- Не могу знать, кто билъ, всѣ били,-- сказалъ Лобановъ.
Онъ разсказалъ дальше, какъ въ него стрѣлялъ почти въ упоръ какой-то бѣжавшій арестантъ и прострѣлилъ фуражку, а потомъ другой ранилъ его въ грудь штыкомъ, причинивъ ссадину на груди. Разсказалъ онъ также и о томъ, какъ онъ "уложилъ штыкомъ мертвыми двухъ арестантовъ".
Лобановъ разсказывалъ твердо и отчетливо, но чѣмъ дальше, тѣмъ все больше блѣднѣлъ и задыхался, а голосъ его былъ такъ сухъ и такъ скрипѣлъ, будто это говорилъ человѣкъ, въ которомъ былъ вставленъ какой-то аппаратъ, умѣющій отвѣчать на вопросы и разсказывать, такъ странно и неестественно звучала въ судѣ его рѣчь. При его допросѣ у подсудимыхъ еще больше осунулись лица, и выдались впередъ раскрытые, остановившіеся глаза.. Но, впиваясь въ слова Лобанова, ловя ихъ съ той же жадностью, съ какой, предъ судомъ куря, они глотали табачный дымъ, они теряли въ сознаніи ихъ значеніе, а слышали только его голосъ и скрипучіе звуки произносимыхъ имъ словъ, и эти звуки рѣзали ухо и были страшны отсутствіемъ въ нихъ живыхъ человѣческихъ нотъ.
Брагина снова билъ ознобъ отъ досады, отъ моральной боли за эту ложь и отъ злобы къ Лобанову.
Предсѣдатель подъ толстыми стеклами очковъ усиленно мигалъ глазами и, сдерживаясь, все повышалъ свой голосъ до высокихъ теноровыхъ нотъ.