-- Да! выпилъ и я...
Мы были въ камерѣ Гуржія, пили чай, закусывали, Савка принесъ бутыль, гдѣ было водки еще половина или больше. Степа держалъ стаканчикъ, а Савка всѣмъ то-очередно наливалъ. Участвовалъ и я, мы всѣ выпили по стаканчику.
-- А конвойные пили?-- спросилъ предсѣдатель.
-- Которые были въ этапѣ, конечно, пили,-- отвѣтилъ Черницкій такъ же просто, какъ онъ давалъ все свое показаніе.
-- Ужъ что пили, то всѣмъ извѣстно,-- продолжалъ Черницкій.-- Когда перетаскивали мерзлыя тѣла убитыхъ арестантовъ, когда ворошали и укладывали ихъ въ яму въ полѣ, то изъ могилы несло водкой. Всѣ чуяли сивушную вонь, пока не засыпали могилы. Крестьяне даже удивлялись тогда, что такъ долго она не выходитъ. Такъ крѣпко она пахла, когда ихъ хоронили.
Слушая Черницкапо, пухлый полковникъ въ очкахъ пересталъ ворочаться на своемъ стулѣ. Внимательно, не пропуская ничего, онъ слушалъ его разсказъ, съ благодарностью смотрѣлъ на Черницкаго и лишь грустно вздыхалъ о томъ, что ему пришлось отъ него узнать.
-- Скажите, за что вы лишены правъ состоянія: и сосланы на вѣчное поселеніе въ Сибирь?-- спросилъ онъ Черницкаго.
-- Если вы желаете, можете не отвѣчать на этотъ вопросъ,-- предупредилъ его предсѣдатель.
-- У меня нѣтъ причины молчать,-- вѣжливо отозвался Черницкій.-- За политику. Я читалъ въ казармѣ запрещенныя книжки. У меня сдѣлали обыскъ, и военный судъ осудилъ меня.
Черницкій разсказывалъ, дѣйствительно, только то, что онъ видѣлъ и зналъ. Показаніе свое онъ давалъ правдиво до послѣднихъ мелочей, вдумчиво, увѣренно и такъ энергично и естественно, что его разсказъ захватилъ вниманіе всѣхъ, даже секретаря, даже прокурора, даже нежелавшихъ вѣрить ему казачьихъ полковникоівъ-судей; такъ легко и хорошо было слушать его послѣ обвинительнаго акта и послѣ показаній Лобанова. Черницкій разсказывалъ про кровавыя и страшныя дѣла, но разсказывалъ съ такимъ хорошимъ человѣческимъ отношеніемъ къ виновникамъ этихъ дѣлъ, съ такой глубокой внутренней правдой, что было грустно до слезъ и до боли тяжело слушать его разсказъ, когда онъ разсказывалъ, напримѣръ, со словъ Лобанова объ убійствѣ Стася, или о томъ, какъ онъ наблюдалъ сквозь стѣны этапа за избіеніемъ оставшихся тамъ арестантовъ по звукамъ и стонамъ, по своему собственному галлюцинировавшему соображенію. Но вмѣстѣ съ тѣмъ его разсказъ вносилъ въ сознаніе слушателей и нѣчто мучительно-сладостное и примиряющее.