Когда Черницкій показывалъ всё это, рядомъ съ нимъ, въ двухъ шагахъ, предъ судейскимъ столомъ стоялъ блѣдный до полной бѣлизны Лобановъ, вытянувшись, съ руками по швамъ, неподвижный, какъ въ гипнозѣ, съ безсмысленными глазами, ѣвшими по казарменной привычкѣ лобъ генерала. Ни разу онъ не взглянулъ и не повернулся лицомъ къ Черницкому, какъ будто рядомъ съ нимъ стоялъ и билъ его словами его большой врагъ. По началу Лобановъ даже хотѣлъ и не слушать его, нарочно разсѣивая свои мысли, но это ее удалось ему. Какъ только Черницкій началъ свой разсказъ, такъ въ воображеніи Лобанова встали живые образы былого, стрѣльба по живымъ людямъ, штыковые удары въ живое тѣло, удары прикладовъ по арестантскимъ черепамъ, ихъ горячая кровь на рукахъ, ея запахъ, смѣшанный съ пороховой гарью, лицо и глаза Стася подъ нарами, его рука съ Евангеліемъ, его рана на шеѣ, его кровь, ужасъ самого Лобанова, ознобъ при растаскиваніи труповъ, шорохъ среди мертвецовъ, стукъ прикладовъ о обиваемые съ камеръ пробои, ощущеніе ужаса отъ того, что за ними будто слѣдятъ, стоны, мольбы, крики, ужасные глаза умирающихъ, всё, всё, что было пережито въ ту страшную ночь...
Всё это вихремъ нахлынуло въ сознаніе Лобанова, вдругъ овладѣло имъ и стало терзать его, какъ въ тотъ день, когда онъ вылъ и кричалъ отъ боли предъ дѣтьми Черницкаго, какъ въ тотъ вечеръ, когда онъ плакалъ навзрыдъ передъ нимъ самимъ, каялся и съ отчаянія хотѣлъ лѣзть въ петлю, чтобы покончить съ собою. Лобановъ готовъ былъ снова завыть и зарыдать передъ судьями и дѣлалъ послѣднія усилія надъ собой, чтобы удержаться. Извнѣ онъ только блѣднѣлъ и выдавалъ себя лишь мелкой дрожью глазныхъ вѣкъ и мелкимъ подергиваніемъ всей кожи на головѣ. И отъ того, что онъ не могъ здѣсь ни стонать, ни рыдать, отъ тото, что надо было всё скрывать, притворяться, молчать и лгать, что надо было стоять смирно на вытяжку и глядѣть на генерала, что съ одного боку его пронизывали ясные и чистые глаза Черницкаго, а съ лѣвой стороны на него,-- онъ чувствовалъ,-- не отрываясь, смотрѣли девять арестантовъ, которые тоже всё знали, Лобанову было еще хуже и страшнѣе, чѣмъ въ этапѣ, когда онъ инсценировалъ тѣла убитыхъ къ дознанію и слѣдствію.
Глаза и вѣки его что-то жгло, а ротъ и горло такъ высохли, что онъ чувствовалъ, что не скажетъ ни слова, если его спросятъ. Снизу въ груди къ горлу что-то давило, подступало и тѣснило дыханіе до тошноты и дурноты, животъ что-то втягивало внутрь, ноги тяжелѣли и въ колѣнахъ отказывались служить. А Черницкій все стоялъ рядомъ, и все продолжалъ разсказывать о его страшныхъ дѣлахъ.
Когда Черницкій кончилъ, Брагинъ попросилъ сдѣлать ему очную ставку съ Лобановымъ.
-- Лобановъ, повернись къ нему,-- сказалъ предсѣдатель.
Лобановъ сдѣлалъ по-солдатски на-лѣво и уперся глазами въ лобъ и волосы Черницкаго.
-- Скажи теперь, такъ это было, какъ онъ разсказываетъ?-- спросилъ предсѣдатель.
-- Ни-и-ка-акъ нѣ-ѣтъ!-- нетвердо, шопотомъ, сказалъ, не оборачиваясь, Лобановъ, едва удержавшись на ногахъ.
-- Голубчикъ, Григорій Иванычъ,-- мягко, сострадательно позвалъ его Черницкій.-- А Стася -- помнишь? А горячія слезы свои, какими плакалъ, мочилъ мои щеки -- помнишь? А какъ горько каялся тогда, хотѣлъ вѣшаться -- помнишь? Не бойся, говори правду. Береги свою душу. Береги совѣсть! А то твоимъ языкомъ ихъ повѣсятъ,-- проникновенно, и любовно, и строго сказалъ Черницкій, взявъ Лобанова за плечо.
Всѣ замерли въ залѣ, какъ будто даже не дышали, ожидая его отвѣта.