Поднялся плачъ, рыданія, визгъ, упреки, брань.
Машурьянцъ, непрестанно лелѣявшій мечту о чудесномъ бѣгствѣ, моментально схватилъ въ козлахъ солдатскую винтовку и, какъ былъ, въ однихъ штанахъ и черной рубашкѣ выскочилъ за ворота, оглядѣлся кругомъ и, что было силы, молніей понесся къ лѣсу, чернѣвшему узкой полоской за бѣлымъ полемъ въ верстѣ отъ этапнаго помѣщенія. Не чувствуя подъ ногами кочковатой земли, не ощущая собственнаго разгоряченнаго тѣла, обжигаемый морознымъ воздухомъ, ничего не соображая, летѣлъ онъ прыжками, упиваясь внезапнымъ счастьемъ свободы, ощущая это великое счастье съ восторгомъ всѣмъ тѣломъ и всей душой, безъ всякой мысли о томъ, кто онъ, что онъ, гдѣ и зачѣмъ бѣжитъ, какъ ощущается всегда всякое истинное счастье внѣ времени и мѣста.
Стась забился въ уголъ наръ, упалъ на колѣни съ лиловой книжкой Евангелія въ рукѣ и горячо молился, чтобы внезапно исцѣлился Тараненко, и всѣ успокоились и помирились. Губы Стася шептали страстные призывы къ Богу, а его открытые, наивные, сіяющіе вѣрой глаза, съ набѣгающими невольными слезами, упирались кверху, въ толстыя, почернѣлыя бревна, гдѣ могло быть распятіе, пронизывали ихъ взглядомъ и, казалось, видѣли за ихъ тупой деревянной преградой что-то чудесное и великое.
Каторжане кричали и дико, неистово мыкались по камерамъ. Савка съ отвратительной бранью требовалъ, чтобы всѣ бѣжали, злобствовалъ, что убитъ "духъ", т. е. конвойный солдатъ, и готовился съ товарищами къ побѣгу. Они разувались и раздѣвались, снимали кандалы, переобувались и переодѣвались въ вольную одежду, сорванную и отнятую у испуганныхъ, оторопѣлыхъ пересыльныхъ арестантовъ, имѣвшихъ свое платье, дрались и грозили убить при всякомъ намекѣ на сопротивленіе.
-- Передушатъ васъ всѣхъ, какъ паршивыхъ котятъ,-- свирѣпо оралъ Савка.-- Туда вамъ, сволочи, и дорога!
-- Шпана! Законныя вши!-- хрипѣлъ басомъ другой каторжанинъ, алкоголикъ Коврыга, измученный въ тюрьмѣ долгимъ воздержаніемъ отъ водки почти до сумасшествія, всегда злобный, а теперь совсѣмъ озвѣрѣвшій отъ выпивки.
Гуржій и Синяковъ, одѣтые въ солдатское платье въ поясахъ съ подсумками, съ ружьями въ рукахъ, переходили отъ одного къ другому и убѣждали и умоляли всѣхъ итти всѣмъ вмѣстѣ въ деревню требовать мировой отъ конвойныхъ и Лобанова, а если тѣ будутъ нападать, драться съ ними до послѣдней крайности. Но ихъ никто не слушалъ и не понималъ.
Потерявшись до невозможности кого-либо слушать, понимать или что-либо сдѣлать для своего спасенія, одни изъ нихъ метались по этапу, въ ужасѣ требуя отъ кого-то, чтобы ихъ спасали, другіе падали въ отчаяніи ничкомъ на нары, снова вскакивали, опять падали, и опять кричали и рыдали.
Всѣ восемь уголовныхъ каторжанъ по одному, по-двое, по-трое, выскакивали на дворъ и, осмотрѣвшись, быстро, безшумно, большими прыжками, убѣгали -- кто черезъ калитку, обѣгай зданіе этапа по улицѣ, а болѣе осторожные перелѣзай черезъ высокія "пали". Очутившись въ полѣ, они тотчасъ же направлялись къ лѣсу, мимо котораго партія проходила утромъ по дорогѣ въ Богандинку.
Послѣ побѣга каторжанъ, гамъ и хаосъ звуковъ въ этапѣ замѣтно ослабѣлъ, и опять явственно послышались изъ кухни стоны раненаго Тараненко.