Когда же и ему здѣсь предложили водки, и одинъ, совершенно пьяный солдатъ по фамиліи Карасевъ, ласково и весело протянулъ ему налитый стаканъ, Лобановъ, вообще неустойчивый въ настроеніи, вдругъ вспыхнулъ, самъ смутившись повальнаго пьянства арестантовъ. Онъ ударилъ наотмашь кулакомъ по стакану. Водка расплескалась, стаканъ, треснувшись въ стѣну, разлетѣлся въ куски. Лобановъ разругался и раскричался на пьянаго солдата. Тотъ обидѣлся. Съ кровяными глазами, съ георгіевскимъ крестомъ на разстегнутомъ старомъ мундирѣ, онъ сталъ бить себя кулакомъ въ грудь и дико кричать:
-- Я георгіевскій, кавалеръ! Хоть ты начальство, а я не позволю! Ты старшой, а я нѣтъ!.. Не позволю!
Лобановъ сорвалъ съ него крестъ, оттолкнулъ, подбѣжалъ къ дверямъ, открылъ ихъ и, размахнувшись, забросилъ крестъ черезъ "пали". Карасевъ совсѣмъ озвѣрѣлъ и неистово порывался драться, но его удержали. Черницкій и Гуржій увели старшаго, и Лобановъ такъ же быстро успокоился, какъ раньше внезапно, вспыхнулъ.
Между арестантами тоже не разъ въ теченіе дня возникали ссоры, брань и драки. Возня же, гамъ, крики, тяжелыя, нудныя тюремныя пѣсни не прекращались цѣлый день.
Когда стемнѣло, Лобановъ приказалъ настрого пятерымъ, державшимся на ногахъ солдатамъ, оставаться въ этапѣ, а самъ ушелъ ночевать на село, гдѣ уже гуляли или спали остальные конвоиры.
Послѣ его ухода каторжане отправили черезъ Степу къ старухѣ-корчемницѣ два казенныхъ халата, пріобрѣли у нея взамѣнъ еще три бутылки водки и наскоро роспили ее своимъ кружкомъ. Степа получилъ за работу еще двугривенный и ушелъ домой къ отцу довольный и веселый.
Вечеромъ вѣтеръ упалъ. Сильно подморозило. Землю и крыши запорошило снѣгомъ. Настала тихая безлунная ночь. Темное небо надъ этапнымъ зданіемъ вызвѣздѣло, ушло глубоко въ высь и посылало оттуда землѣ, словно неясный шелестъ вѣчности,-- мерцающій свѣтъ звѣздъ. Бодрый воздухъ влеталъ съ дыханіемъ, казалось, въ самую душу и рождалъ упоительныя, неясныя надежды. Въ этапѣ же, послѣ страшнаго шума въ теченіе всего дня, брани, пѣсенъ, возни, и даже нѣсколькихъ дракъ, часамъ къ девяти тоже все успокоилось, стихло. Въ духотѣ и вони, въ туманѣ, стоявшемъ отъ дыханія, испареній человѣческихъ и пыли, въ полумракѣ жалкихъ керосиновыхъ лампъ, на нарахъ и на полу, въ раскрытыхъ камерахъ и въ коридорѣ, всюду почти на всемъ пространствѣ пола, лежали спящіе арестанты.
Въ камерѣ, помѣщеніи для конвоя, гдѣ стояли въ козлахъ ружья, и висѣли сумки и одежда, спали у стѣны лишь двое солдатъ, а посреди ея, на полу, вокругъ тусклой жестяной лампы, пятеро каторжанъ и двое конвойныхъ, босые, въ ситцевыхъ рубахахъ, играли въ карты, въ польскій банчокъ. Выигрывали и проигрывали другъ другу все, что имѣли -- деньги и вещи. Игроки напряженно слѣдили за картами, за серебряными деньгами, лежавшими посрединѣ кона, за руками сдатчика. Игра шла отчаянная, азартная, страстная, сосредоточенная и нелѣпая, ибо всѣ были пьяны. Однако, часовъ до 11 ночи все было спокойно. Слышались только храпѣніе, сонные вздохи, стоны изъ коридора, шлепанье картъ и сдержанные возгласы скверной брани среди игравшихъ. Одинъ изъ игравшихъ солдатъ, худой блондинъ съ мальчишескимъ лицомъ, по фамиліи Любихинъ, страстно и нелѣпо дѣлалъ ставки, то въ пятачокъ, то въ полтинникъ, и, желая отыграться, проигрывалъ уже казенныя вещи. Пьяный Савка все болѣе и болѣе обыгрывалъ его и ругался. Вдругъ у Любихина не хватило полтинника, уже поставленнаго на конъ и проиграннаго Савкѣ. Тогда Савка, ни слова не говоря, придвинулся къ блѣдному солдату и изъ всѣхъ силъ ткнулъ его кулакомъ подъ носъ. Солдатъ брякнулся на полъ. Раздалась неистовая брань, крикъ, поднялась драка.
Часовой, спавшій, сидя съ ружьемъ въ коридорѣ, очнувшись со сна съ испуга, далъ выстрѣлъ. Потомъ еще и еще... Отъ выстрѣловъ погасли лампы, и въ темнотѣ мгновенно поднялась невообразимая паника и свалка, въ которой всѣ били, и всѣ отбивались отъ своихъ сосѣдей, хватали ружья, лѣзли къ дверямъ, чтобы вырваться изъ этого страшнаго ада, чтобы перевести духъ отъ изступленнаго страха и злобы. Когда, наконецъ, выскочили на дворъ, всѣ на минуту успокоились... Но вдругъ изъ открытой настежь двери коридора донеслись отчаянные, раздирающіе слухъ вопли: кричалъ и вылъ конвоиръ Тараненко, тотъ самый, что спалъ на часахъ и стрѣлялъ. Онъ оказался раненымъ штыкомъ въ животъ, съ разрывомъ печени и желудка... Всѣ тотчасъ вернулись въ коридоръ, зажгли лампу, увидѣли, въ чемъ дѣло, и паника возобновилась,-- сосредоточенная, молчаливая, страшная, та, когда люди застываютъ отъ ужаса. Всѣ четверо бывшихъ въ этапѣ солдатъ, схватили ружья и побѣжали въ деревню, бросивъ среди арестантовъ и раненаго Тараненку и пьянаго Карасева, спавшаго на дровахъ въ кухнѣ. За воротами этапа они тотчасъ подняли тревогу, давъ десятка три выстрѣловъ.
Рѣзко и страшно прорѣзалъ сухой трескъ выстрѣловъ покой звѣздной зимней ночи въ глухой деревнѣ, дремавшей въ тишинѣ подъ легкимъ снѣжнымъ покровомъ. Выстрѣлы эти сразу взвинтили арестантовъ до безумія.